Поиск

Введите ключевое слово, и нажмите Enter

4. Глава четвертая



27 апреля, среда




Будильник зазвонил в пять. Егор проснулся мгновенно и привычным, точным движением руки, выброшенной из-под одеяла, нажал тормозную кнопку. Под рукой зашелестела бумага. Включив свет, Егор прочел написанное на листке: "Поставь звонило к моему уху на 6. Л. Ч.". Егор передвинул стрелку на шесть часов, завел пружину и переставил будильник на тумбочку Леонида.




Когда-нибудь да будет он воспет, этот скромный и заботливый работяга, неизменный помощник всех, кому досыта спать ие положено! В заводских и вузовских общежитиях, в квартирах рабочих и служащих, в спальнях ученых и государственных мужей - всюду вы найдете его. Озабоченно, торопливо, волнуясь, он стрекочет, покачивает, все покачивает свои не знающие устали нежные колесики, жалостливо отсчитывая секунды. Он не знает, на подвиг ли нам идти, на что-то скучное, нудное или на праздник любовного свидания, но он знает свой долг, и он не проспит, верный будиль-щик, бдительный и точный страж нашего времени.




Когда-нибудь да будет он воспет!..




В шесть Егор уже входил в цех. Приятно, почти сладко пахло гарью и железом. На четвертом мартене выдавали плавку.




Розоватые отсветы таяли на подкрановых балках и в стропилах крыши, и от этого казалось, что цех раздвинулся, вырос.




Сидоров, к удивлению Егора, встретил его не очень неласково.




Приперся, неспокойная душа" - И снизошел до улыбки." Учить будешь?




Тебя научишь! - с деланной шутливостью отмахнулся Егор." Просто пораньше пришел, все равно скоро смена.




Ладно уж, не финти. Ко времени угадал: раскисление веду, скоро выпускать буду." Тимофеич бросил взгляд на печь, на подручных, словно бы проверяя, все ли там в порядке, потом вытащил пачку "Прибоя"." Покурить, что ли, с тобой! Ты-то хотя не пользуешься этим, да все равно в компании веселее дымится.




Что-то он сегодня больно уж разговорчивый да добрый", - подумал Егор и даже прищурился с подозрением: не выпил ли старик?




Чего щуришься" - обиделся Тимофеич. - Лучше погляди: запрасочную машину уже приготовил.




Вижу.




Слушаться тебя начал. Только понапрасну. Кончили мы с тобой, Егорша, вместе сталь варить.




Ты что, уж не на пенсию ли собрался?




До пенсии мне более года тянуть. На пенсию я не собрался. Убирают меня с этой печи.




Как убирают? Куда? Почему" Что за оказия приключилась"" спрашивал Егор, не произнося ни слова. Глаза спрашивали.




Переводят. Ильюха Груздев на мое место заступает. Всей бригадой. Он, говорят, печь ведет горячо, вам, говорят, с Закиркой под стать. А я, значит, на вторую, на его место.




Кто это решил?




А кому надлежит, тот и решил. Начальство. Мне, конечно, что? Я и вторую печь :нгю. Я их все здесь в цехе знаю. Рабатывал на каждой. Не спутаюсь.




Ох, неправду говорил, храбрился Иван Тимофеевич Сидоров! Верно, что печи в цехе сн знал почти есс, верно, что на второй с СЕСе время работал. Только третий мартен покидать ему было жалко: приЕык к нему, лет восемь работал не отходя, да и сменщики подобрались славные. Беспокойные ребята, ничего не скажешь, зато старательные и бережливые, за печью ходят, словно за родной сестрой. А вторая... Заново к ней надо привыкать, ходить да обхажизать, все оборудование на ней смененное, люди па ней трудные. Абросимов вчера так и сказал: "Надеемся, Иван Тимофеевич, подтянешь ты второй мартен". Лести, значит, подпустил, задобрить хочет. Ну и то ладно, что хоть совсем




* не списал... А может, и впрямь от перестановки польза какая будет.




Иногда людей перемещать - что кипением сталь помешать. Егор - тот Груздева подтянет, ты, Тимофеич, порядочливости научишь кое-кого на второй печи. Может, и будет польза...




А сс мной и не посоветовались, - думал Егор." На, возьми Илью Груздева - и все... А почему это с тобой должны советоваться? Ты что, хозчйчик на мартене, твоя она печь".. Ну ладно, советоваться необязательно, вот будет ли толк" Может, и будет. Груздев - сталевар вовсе не плохой. Только неровно работает. И в теории слабоват, жмет без "хитрости", без вдумчивости. Дай ему сложную плавку: мастеру от печи отойти нельзя. И пье1 без зазрения совести. Тянуть надо парня, учить. Возни с ним будет куда больше, чем с Тимофеичем".




Егор и не заметил, что рассуждает все-таки как хозяин печи. Не хозяйчик - хозяин. За печь он в ответе. Что ж, и ответит и возни с Ильей не побоится.




А Тимофеича ему стало жалко. Хорохорится старик, а сам в душе переживает, мечется. Задубелое и красное, словно обваренное, лицо Сидорова выглядело дряблым и усталым. "Трудно человеку, - подумал Егор." А петушится: "Не спутаюсь!"




А чего пугаться" - бодренько сказал он." Конечно, жалко. Мы с тобой сработались. Ну да ведь не на Южный полюс отправляешься. Посоревнуемся... Посоревнуемся, Тимофеич, а?




Егор положил руку на его плечо, но Сидоров легонько отстранился, спустил слюну в окурок, бросил и притоптал его, натянул вачогу.




Ну-к, пойдем, - и двинулся к мартену. Помогая бригаде Тимофеича заправлять печь,




Егор смекал уже о другом: как получше взять в работу Илью Груздева. Надо дружно навалиться л на него и на его ребят, чтобы сразу поняли: это вам, братцы, не вторая печь, здесь порядки строгие. А с самим Ильей придется поговорить ему, Егору. И не откладывая. Разговор, наверное, будет неприятный. Может, Илья и вообще не захочет его?




Теперь Егору не терпелось встретиться с Ильей. Он еле дождался, когда тот появился в цехе, и, завидя его грузную фигуру еще издали, решительно направился навстречу.




Здорово, Илья!




Ну. Чего тебе?




Здорово, говорю.




Ну, здорово.




Занукал! - усмехнулся Егор. - Или очень уж обиделся?




Я тебе не мадам какая, обижаться.




А сам нос в сторону. Злишься?




На себя. Что сдачи не мог тебе сдать.




Ну, тогда правильно злишься. Что тебя переводят, знаешь?




А ты как думал?




Вместе ведь работать придется. Со злостью-то как?




А меня это устраивает. Как раз и докажу, чтоб гы не очень-то возносился. На одной-то печке видней будет.




Э, да ты, Илья, совсем сознательный стал!




Они вроде посмеивались, слегка подшпиливая друг Друга, и со стороны, пожалуй, бы не разглядеть, как они нервно напряжены и взвинчены. Егор, улыбаясь, настороженно щурился и чуть покусывал губы.




Илья все поправлял кепку. Волнуясь, он проглатывал окончания слов и гласные, будто захлебывался нми.




Ладно, хватит языки чесать, не бабы, - сказал Илья, - пошли.




Они было пошли, но Илья вдруг схватил Егора своей лапищей за локоть, жарко дохнул в ухо:




А Фроси ты не касайся. Слышишь? Кулаком не достану, так чем иным воспользуюсь. Понятно тебе?




Ох, и дурак ты, Илья Груздев! - сказал Егор." Ну, идем, идем...




Днем Леонид Черных затащил Егора в красный уголок, чтобы показать свою заметку в стенной газете "Укол".




Вдруг открылась дверь. Ворвалась и сразу сникла песенке.




На секунду задержавшись у порога, в комнату шагнула Зина. На лице ее вспыхнул и теперь медленно потухал румянец.




Здравствуйте, - негромко и сдавленно сказало она и подошла к какому-то прошлогоднему плакату. И стала его разглядывать. Очень внимательно. Так он ее заинтересовал? Или она боялась или не хотела взглянуть на Егора?




Я - к печи, - буркнул Егор и потопал к двери. Зина не оглянулась, сжавшейся спиной слушала




уходящие ша1 и. Большими печальными глазами Леонид посмотрел на Зину в упоо.




Ты почему же с ним не поговорила, не сказала ничего?




Зина не шелохнулась, только вымолвила с тихим вызовом:




А он?




Закисает ведь человек. Даже я вижу. Ему с тобой трудно начинать. Он вину чувствует. А виновс-тому начинать всегда трудно.




Зина бросила на Леонида быстрый взгляд. Делился, что ли, с ним Егор? Не похоже. На Егора не похоже. Значит, сам этот балагур догадывается обо всем? Выходит, чуткий. Заботится о Гоше... Она опять nocvoipena на сухопарую, нескладную фигуру Леонида.




Ну, идем.




На лестничке, ведущей в цех, они столкнулись с Фросей. Леонид исподтишка встревоженно глянул на Зину.




Здрасьте, мадам! - Он взял Фросю под руку." Отчего ж вы меня гулять не приглашаете? Ведь я же по вас вздыхаю больше паровоза. Хотите, сам приглашу? В ."етр.




Фрося взглянула на него почти презрительно, но попыталась поддержать шутейный тон:




С удовольствием, маэстро, - и не выдержала: - Только очень уж ты тощий. И в театры я не хожу. Мы больше в кино. - Обернулась на затылок спускавшейся с лестницы Зины. - С твоим бригадиром...




...Леонид давно и почти без всякой надежды любил Фросю.




Зина просматривала пробирки на свет. Ей нравилась игра цвета в растворах: нежно-лиловом - марганца, оранжевом - хрома, зеленом - никеля. "Фосфора много", - про себя отметила Зина, взглянув на ядовито-желтую пробирку, и потянулась к полочке с реактивами.




Она делала свое дело и, конечно, думала о нем, но из головы не выходил Егор. Это его сталь принесли ей на анализ. Пусть там улыбается со своего крана белозубая Фрося, пусть кричит и криком изойдет - пусть! А вот Зина сделает сейчас анализ и са-




в




ма отнесет Егору. Он посмотрит на нее, одним лишь глазом взглянет и сразу поймет, что вовсе не Фрося - какая там Фрося! - только она, его Зина, Зинка, Зинушка, любит его и нужна ему...




Прибежал подручный с первой печи, его погнали: нужный анализ еще не был готов.




Скоро лабораторию к динамикам в цехе подключат, - сказала Тамара, работавшая рядом с Зиной." Берта Самойловна подойдет к микрофону и - пожалуйте: с<Первая печь! Углерод - одна и три десятых процента, фосфор - ноль и..."




Не так! - перебила Лиза Кучкина и фыркнула, заранее смеясь придуманной шутке. - Совсем не так. К микрофону подходит наш Зинчик. - Зина насторожилась. - "Внимание! Третья печь, сталевар Шагалов! Передаю анализ. Углерода - ноль целых, любви - двести целых и три десятых поцелуя".




Девушки улыбались. А Зина злилась, краснела и молчала. Она понимала, что лучше всего ей было рассмеяться, отшутиться. Но ведь понимать мало Да и надо ли смеяться, это еще вопрос.




Очень даже глупо! - буркнула Зина, и Лиза уже не фыркнула, а расхохоталась.




Заело" - спросила она сквозь смех.




Это тебя заело, - вместо Зины ответила Берта Самойловна. - У тебя перспеьч"1вы куда более мрачные. Правильно я говорю, девочки"




Здесь все знали друг о друге всё и сразу поняли, на что намекает Берта. Лиза вздыхала по женатому технику из отдела главного механика, за что даже получила прозвище "бедной Лизы". Теперь насмешки вдруг посыпались в ее адрес, и Зина, успокоившись, даже пожалела подругу-задиру.




Но, видно, в этот день не суждено ей было отвлечься от дум о Егоре. Всё, как чазло, приводило к ним. Уже в конце работы, в минуту посвободнее, Зина, устроившись за столиком Берты Самойловны, вынула из своего портфельчика списки комсомольцев, посещавших кружки политического просвещения. Еще несколько Дней назад на заседании бюро ей поручили беседовать с членами организации, которые пропускали занятия. Жирные красные птички стояли против четырех фамилий. Почему-то последняя фамилия смутно насторожила ее.




Федорова Е.". Какая же это Федорова".. Так ведь это фамилия Фроси! Но почему "Е", когда Фрося? Зина быстро перелистнула список комсомольцев. Ну, конечно, так и есть: Федорова Ефросинья Петровна, крановщица.




Вот перед ней четыре фамилии. И среди них Федорова. Все очень просто. Нэ нет. Колдовские это значки - буквы! ф.е.д.о... Они ничего не значат сами по себе, кроме определенных звуков, но стоит им выстроиться в этот ряд: Федорова - и сами значки словно бы исчезают, а перед Зиной встает лицо Фроси, ее издевательская улыбка, четко выведенные брови вразлет над темными глубокими глазами.




Что же - отступить перед ней? Сдаться? Она верхом на тебя сядет. И на Егора... Опять Егор! При чем тут Егор? Она должна побеседовать с комсомолкой крановщицей Федоровой о посещении занятий политкружка, а сталевар Шагалов здесь ни при чем.




Фросю Зина нашла у ее крана. Сдав смену, Фрося весело переругивалась с подручным Галямова Пер-шиным, грозясь спустить ему на голову что-нибудь "потоннистей".




Здравствуй..." начала Зина и замешкалась. Как назвать: по фамилии, по имени" Губы сами выговорили фамилию.




А со мной, значит, и здороваться не хочешь! - пошутил Першин.




По тебе уже печь скучает, топай, - сказала




Фрося и повернулась к Зине. - Здравствуй. Чего тебе?




Ты почему занятия в кружке пропускаешь?




Фрося молчала, оглядывая Зину. На губах и в глз-зах ее подрагивала чуть приметная насмешечка. Не комсомолка смотрела на комсомолку - женщина разглядывала женщину. Соперницу. Под этим упорным, безжалостным взглядом Зина вдруг почувствовала себя девчонкой-недотепой, платье, показалось, встопорщилось мешком, сразу вспомнилось, что на левой ноге распустился сегодня чулок, и, поворачиваясь так, чтобы скрыть этот изъян, Зина со стыдом ощутила, что краснеет. Фрося по-прежнему молчала.




т




Ну, '-то ты смотришь" - тихо и хрипло спросила Зина." Я тебя спрашиваю: почему пропускаешь занятия?




Теперь Фрося усмехнулась уже откровенно и, не скрывая издевки, ответила:




Будто тебя кружок интересует!.. Кружок - дело добровольное: хочу - хожу...




Зина вспыхнула еще сильнее и выдавила:




Но ведь ты сама записалась.




Сама и ходить перестала. Некогда. Пока молодая, погулять хочу. - И прищурилась с вызовом, словно говоря: "Что, гулять запретишь? И с Егором - не запретишь".




Ты рассуждаешь совсем, как... совсем не по-комсомольски, - запинаясь, возразила Зина и еще острее почувствовала свою беспомощность." Кто записался, тот должен посещать.




Ну, ты и посещай. А я тем временем с твоим Гошей любовь крутить буду.




Не имеешь права... разлагать комсомольскую дисциплину!" почти закричала Зина. - Вот мы вызовем тебя на бюро и вкатим выговор. - И тут же подумала, почти рыдая: "Какая дура, какая я дура! Она же надо мной издевается, она как кошка с мышкой..."




Фрося раздраженно повела бровью.




Ого, как голосок подняла, когда зазнобу-то задели! Только я с криком разговаривать не люблю... Давай вызывай, вкатывай свой выговор. Пока!




И, еще раз смерив Зину взглядом, повернулась и пошла, легко и красиво неся свой стан: знала, что в спину ей смотрят.




...Глаза у Зины были покрасневшие и влажные, она их прятала, но так быстро схватила свой портфельчик и выскочила из лаборатории, что даже Лиза Кучкина не успела ничего сказать.




Выбежав из цеха, Зина глубоко и жадно вдохнула холодный воздух. Начиналась метель. Апрель уже шел к концу, но, видно, зима забыла что-то в этом городе - вернулась и вот начала торопливо рыскать по улицам, площадям, закоулкам, на ходу приплясывая и посвистывая. Редкие, нэ колкие снежинки били в лицо. Это было только приятно. Холода Зина и не ощутила.




Мать, открыв дверь, принялась ворчать:




Ведь говорила я тебе утром шарфик теплый надеть! Всю голову, поди, продуло. Вон как метет!.. Что-то рано ты сегодня. Не заболела?




Вечно тебе, мама, всякие болезни мерещатся. И ничуть я не рано - нормально.




Ну ладно, ладно! Спросить нельзя!.. Садись поешь




Не хочу, мама. Потом.




А еще говорит, не заболела! Может, чаю с малиновым вареньем дать?




Да нет же, мама, нет. Ничего не хочу. Евдокия Петровна искоса оглядела дочь, решая,




не стоит ли прикрикнуть на капризы своего чада, вздохнула протяжно, поджала губы и двинулась на кухню снимать с плить: обед.




Ярцевы жили в одной комнате. Отцу, железнодорожному машинисту, все сулили отдельную квартиру, да, видно, только сулили. Впрочем, Евдокия Петровна ничуть не винила в этом начальс- о, а добродушно кивала на мужа: "Лапоть, он любому сапогу дорогу уступит". Игнатий же Кузьмич на эти выпады супруги отвечал, что у него-де есть немало причин в решении квартирного вопроса стоять в сторонке. При этом он ссылался на то, что ему как депутату райсовета совестно хлопотать о новом жилище, когда другие, с большими семействами, живут не лучше, а порой и хуже. Кроме того, дома он из-за постоянных поездок бывал мало, и, значит, комнату занимали не три человека, а два с половиной. И, наконец, Игнатий Кузьмич полагал, что не за горами время, когда дочь выйдет замуж, а так как мужу в их комнате место выкроить трудно, то придется молодоженам селиться где-то отдельно; значит, останется в комнате полтора человека, а для полутора людей двадцати квадратных метров вполне достаточно.




Правда, прошлым летом, когда Зина после десятилетки держала экзамен в институт, Игнатий Кузьмич всерьез чесал свой седеющий затылок, размышляя о том, что придется, наверное, все же просить о дополнительной комнатенке: начнет девица по ночам штурмовать твердыни науки, появятся всякие там чертежные доски, рулоны проектов плюс горластые друзья-студенты. Но Зина выручила отца, не набрав по конкурсу нужного балла.




Проболтавшись остаток лета без дела, она пошла на металлургический завод. Пойти именно туда ее убедила старая приятельница матери Домна Илларионовна Поликанова. Собственно, и не убеждала - просто посоветовала:




Давай-ка, девка, к нам в цех. Лаборантки нужны. Подучишься - дело пойдет.




Отец было насторожился.




Уж не под свое ли крылышко ее взять хочешь?




Домна огрызнулась:




Будто без моего крылышка не проживет? Не о ней пекусь - о цехе.




Крылышко? Домны Илларионовны сказалось лишь в том, что она посоветовала избрать Ярцеву в комсомольское бюро. Общественной работы Зина не боялась: она была членом школьного комитета еще в девятом классе. Но тут все оказалось иным, куда более сложным и трудным. Поначалу Зина немало путала и порой попадала в нелепое положение.




Однажды, собирая комсомольцев на субботник в ши (тарник, она попыталась убедить одного из канавных:




Знаешь, как полезен физический труд на чистом воздухе!




Ладно, что парень попался спокойный. Он только повертел перед носом Зины свои огромные ладони, буркнул: "Бабушке твоей полезен" - и ушел. Зина потом долго стыдилась с ним разговаривать, хотя ей очень хотелось обругс ь парня за то, что от субботника он все-таки увильнул.




В другой раз, толкуя с Колей Першиным о работе на агитпункте и слушая его отгОЕОрки, она возмутилась:




Подумаешь, нашелся занятый! Словно у тебя дома дети плачут. - И фыркнула: - Отец семейства!




А оказалось, что у Коли и верно двое детей.




Здесь каждую минуту нужно было все оценивать заново, ко всему присматриваться, все продумывать. За спиной не было ни классного руководителя, ни завуча, ни директора, которые - к этому Зина привыкла в школе - не только советовали на каждом шагу, но очень часто принимали решения за комсомольцев, а порой и дело за них делали. На первых порах Зина по каждому пустяку бегала к Орляшкину и к Домне Илларионовне, но та ее отчитала и пристыдила.




С самого начала работы Зина пообещала себе, что не забросит учение, будет готовиться в институт. Дома в "боевой готовности" лежали все необходимые учебники, но приняться за них времени никак не выбиралось. Уже пошел новый год, накатилась уже весна, с замиранием души и тоскливым предчувствием недоброго думала иногда Зина о предстоящих экзаменах и снова клялась себе, что вот сегодня же, нет, завтра... вернее, с понедельника обязательно возьмется за повторение школьного материала. Но дни шли - учебники лежали нетронутыми.




Сегодня цех, работа так опостылели, что будь на то воля только Зины - ни за что бы больше не псшла на завод. Немил стал и дом. И идти никуда не хотелось. В раздумье Зина взяла учебник тригонометрии. Полистала. Все казалосо знакомым, и это обрадовало: выходит, еще не забыла. Ну-ка, а алгебра".. Как будто помнится и она. Надо проверить себя, порешать примеры. Зина вырвала из тетради лист, взяла задачник и, скинув туфли, забралась с ногами на диван. Немедленно тут же устроился и кот, прижался к ногам теплым пуховым комком, замурлыкал.




Пример с делением многочлена на многочлен не решался. И пример-то пустяковый, чуть ли не для седьмого класса, а не получается. Какая-то ерунда сыходит, путаются знаки.




Вошла мать, покосилась на дочь.




Никак за ум взялась" Что с девкой делается".. Сяду-ка и я за доброе дело. Давно картину кончить собираюсь.




Картинами она называла свои вышивки, и, пожалуй, не без оснований. Взглянув на них, люди обычно многозначительно хмыкали и, покачивая головами, говорили: "Художница!" Евдокия Петровна в этих случаях млела от смущения и удовольствия и, сложно руки на животе, повторяла только: "Да ну уж... Что уж там... Так ведь..." вышивками была заполнена вся комната. Когда Зина училась в девятом классе, подруги ее однажды завели спор о том, мещанство это или нет: украшать жилье всякими тряпицами, пусть даже и великолепно вышитыми. Зина тогда обиделась и даже плакала, потом потребовала от матери убрать "все эти тряпки", а позднее, маленько повзрослев душой, поняла, на какую радость матери занесла руку, и сама вынула из ящика комода, и развесила, и разложила по комнате все рукодельные картины-вышивки. Они и сейчас пестрели всюду - на диване, столе, комоде, телевизоре, кроватях. Большинство из них изображало цветы, самые разные, а некоторые делались по репродукциям с картин и как картины висели на стенах.




Вышивая, мать обычно тихонько напевала что-нибудь неожиданно нежным тонким голоском, и от ее фигуры, склонившейся над ниточным разноцветьем, веяло тихим покоем и душевным довольством.




Вот и сейчас, плетя узор, она тихонько напевала.




Перестань, мама, видишь, алгеброй занимаюсь.




Ну-ну. уж и помешала...




Мешала мать вовсе не алгебре. Зина думала не о ней. Все не выходила из головы Фрося, нагловата): ее усмешка, взлет бровей. И Егор не выходил из памяти. Стояли они в Зининых глазах вместе, и сердцу хотелось кричать, и Зина не знала, что делать. Она пыталась рассуждать. Любит он ее, Зину? Похоже, любит. Но почему же не порвет он с той? Та не пускает, держит крепко. Чем держит? Значат, хороша" Может, мила Егору? А я? Он же мой, он мне нужный, без него не жизнь. Неужели он не видит, не понимает" Может, спросить у него" Может, ему трудно сказать Фросе резкое слово, так помочь надо? Видно, надо. Надо, надо!.. А если и не нужна я вовсе? Если не Фросю, а меня он жалеет, боигся оттолкнуть".. Вон как! Ну что ж, пусть милуются, гордости у меня хватит. Язык откушу, а слова но вымолвлю, в лицо рассмеюсь... Не рассмеешься, Зинка, заплачешь... А если я напрасно мучаю себя? Фрося, она бесстыдная, липнет к нему, мы поссорились, она и пользуется. А ей назло - помириться и ходить всюду вместе, и радоваться, и целоваться. Вот пойти сейчас к Гоше... Стоп. Как это Фрося сказала? "С твоим Гошей любовь крутить буду". Не "с моим" сказала, а "с твоим". С моим, значит, не ее! Чувствует эго, понимает...




Ох ты, ка><ая умница - с учебниками"




Зина и не заметила, как выходила мать на звонок, как в комнату вошла Домна Илларионовна.




Ну, где Птровна запропастилась? Дуня! - Мать отозвалась из кухни." Не томи ты меня, давай грибков." Домна уселась за стог." Так захотелось груздей ваших соленых - спасенья нет. Специально прибежала... Ну, что молчишь?




А я вас слушаю.




Что тут слушать-то? Бормотание. Видно, скоро в старухи запишусь." Усмехнулась." Займусь вот тоже вышиванием.




Замуж выйдешь, - подсказала Евдокия Петровна, накрывая на стол.




Вот-вот. Молодого возьму, воспитывать стану.




А что думаешь, - подхватила Евдокия Петровна, - и воспитывать станешь. Все от возраста зависит. Раньше, думаешь, почему женщина в рабском положении была? Девчонкой выдадут замуж, - вон моя мать семнадцати лет меня родила, - так муж с первых дней владыкой и покажется. А мы вот с Игнашей ровни, так не очень-то он мной командовал.




Ах, хороши грибки у тебя... Тобой покомандуешь, как же! Подложи-ка еще.




Ешь на здоровье, еще бочоночек остался... Я вот и о Зине думаю: помоложе ей парня выбрать надо.




Да ты, мама, что" - Зина отбросила книгу и встала с дивана." Постыдилась бы говорить об этом... Я ухожу...




Куда?




Надо мне.




Заниматься я тебе помешала" - тяжело повернулась на стуле Поликанова." Так я скоро уйду. Отведу душу груздями - и уйду.




Нет, мне надо... в клуб. Кружок у нас.




Какой же сегодня кружок? Не черед. Свободный сегодня день.




А у нас внеочередной,




Мелешь что-то. Сегодня весь клуб политехникам отдали, вечер проведят... Ну ладно, ладно, иди.




Шарфик-то!.. - вдогонку крикнула мать.




На улице было пустынно. Холодный ветер рывками нес редкий снежок, и на мостовой, как на паркете, вырисовывалась четкая сетка четырехугольных по форме камней. Зина повернулась к ветру спиной. Она и сама не знала, зачем выскочила из дома. Просто не могла усидеть. Сговорились, что ли, - все о женихах да о замужестве. И так тошно.




Стоять было холодно, и Зина пошла. А лучше бы ей стоять. Тогда бы все, наверное, получилось по-другому. Но она пошла. Просто так, еще, пожалуй, и не думая, что ноги несут ее в сторону общежития...




Егора она увидела издали. Подавшись всем телом навстречу метельному ветру, он шел решительно и быстро, упрямо наклоняя голову, чтобы полями шляпы чуть-чуть прикрыться от колкого снега.




В Зине что-то разом вспыхнуло, стало жарко. Руки почему-то сами потянулись к груди. Зина задержала шаг, еще раз посмотрела вперед, на стремительно идущего ей навстречу Егора, и вдруг сердце кольнула смутная обида: вспомнилась недавняя боль ревности. Но ведь Егор шел к ней. Она поняла это сразу. И все же решила загадать: если пройдет мимо, не заметит - она его не окликнет. Легким крупным шагом Егор прошел мимо, не заметил.




в




Он торопился к ней.




Но что-то заставило Егора на ходу оглянуться, он замер.




Зина!




Вся сжавшись, она пошла быстрее.




Зина!!




Он догонял ее бегом.




Зина, я к тебе... Подожди!




Мне некогда, спешу.




Ну, подожди. Надо поговорить. Давай я провожу тебя.




Нет, я одна...




Он остановился. Уже неуверенно окликнул еще раз.




Она шла и всем телом, каждым волоконцем мышц ждала: может быть, позовет еще? Она очень этого хотела и в то же время уже знала: больше не окликнет и останется там, в метели, потерянный и обиженный. Ей бы только остановиться на секунду, призадержаться на миг?он кинулся бы к ней. И ноги наливались сладкой дрожащей тяжестью, прирастали к стынущему асфальту, но какая-то дикая, глупая сила несла ее вперед, все дальше от обиженного счастья...




Продрогшая, скорченная вошла Зина в комнату.




Ну, не состоялось" - беззаботно осведомилась Домна.




Не состоялось.




А я что говорила?




Зина взглянула на окно. В синеющее стекло беспорядочно бились тоскливые, бездомные снежинки.




Ничего вы не говорили! - ьыкрикнула Зина и выбежала на кухню, плакать.




Егор долго стоял, смотря вслед Зине. Потом пошел. Сначала он шел быстро и, со стороны бы показалось, деловито, как-то не по-вечернему, а затем и сам не приметил, как замедлил шаги и уже ничем не отличался от беззаботной публики, прогуливавшейся по затихающим улицам.




Снежить перестало. Светло и мирно горели фонари и витрины. От разноцветных зашторенных окон веяло спокойным, уютным теплом. Вот сесть бы так, под домашним абажуром, рядом с Зиной и... молчать...




Окна гипнотизировали его, притягивали к себе.




Павел Черноскутов! Вот куда он пойдет. Придет, сядет на диван, подоткнув под бок ласковую подушку, и будет молчать, а Павел, может быть, догадается и закрутит какие-нибудь грустные пластинки и тоже будет молчать, посапывая трубкой у окна.




Павел Черноскутов работал у них в цехе начальником смены. Инженер. Но какой-то очень уж "свой" инженер. "Свой" не оттого, что молод, одногодок Егора, в цех пришел в прошлом году. Не оттого, что проходил стажировку в Егоровой бригаде, потом был мастером в их же смене. А просто было у него такое нутро, рабочее, как говорили в цехе. И опять-таки "рабочее" не оттого, что он подлаживался под язык и манеры рабочих, под их интересы. Язык и манеры у него были очень интеллигентные, интересы" свои: он мечтал о научной работе и исподволь уже готовил диссертацию. И все же он был "своим".




Всякий инженер по 31 ниям выше рабочего. Это Павел умел показать где надо, ничуть не стесняясь. Но нередко практические навыки рабочего намного богаче, чем у инженера, и своей неумелости в чем-то Павел тоже не стеснялся. Иметь с ним дело было как-то очень просто.




Разница в положении и в знаниях не исчезала, но в то же время, ничем не подчеркиваемая, почти не чувствовалась. Наверное, еще в детстве Павла научили большой уважительности к людям труда и к труду - и чужому и своему.




Оттого он был честен и ясен, справедлив к себе и людям. С ним было легко.




Егор уже бывал у Павла раза два по делу, и теперь легко нашел нужный подъезд в большом многокорпусном доме. Из подъезда выпорхнула какая-то женщина и на ходу поздоровалась с Егором. Он не успел заметить, знаком ли с ней, но поспешно ответил на приветствие и даже приложил руку н шляпе. От этого еще непривычного жеста ему сделалось чуть неловко, но в то же время и приятно: и мы не лыком шиты, знаем, как с вами обращаться. Вообще шляпа и новое габардиновое пальто еще не совсем "припаялись" к своему хозяину, хотя уже доставили ему немало и горестных и приятных минут.




Месяца полтора назад, на весну глядя, Егор зашел в магазин купить кепку. Продавщица раскинула перед ним несколько образцов на выбор и, наблюдая, как он примеряет их, сказала:




Они хорошие, очень ноская шерсть, только я бы на вашем месте их не покупала. Я бы на вашем месте шляпу купила. Вот, например, эту. Примерьте-ка... Да что вы боитесь? Примерьте.




Он неумело напялил мягкую велюровую шляпу густого синего цвета и глуповато ухмыльнулся своему изображению в зеркале. Продавщица поправила шляпу, склонила свою головку.




Вот так. Очень хорошо! В шляпе вы, как Джек Лондон. Правда.




Пробормотав что-то несуразное, Егор отошел, так ничего и не купив. Но, отойдя от прилавка, из магазина он не ушел и бродил по отделам, нет-нет да и возвращаясь к шляпному и посматривая туда из-за колонны. Хотя до этого он никогда особенно не следил за своей одеждой, у него хватило сообразительности понять, что эта нарядная шляпа и его хотя и добротное, но грубоватое суконное пальто явно несовместимы.




Надо было решить: или пальто и кепка, или шляпа и новое пальто. Но одна шляпа - это еще туда-сюда, шляпы у них в цехе носят многие, а вот если еще соответствующее пальто к шляпе - это всем бросится в глаза.




Мучительные раздумья коь-в^лись приобретением шляпы и габардинового пальто. К удовольствию Егора, факт этот еще раз подтвердил, что очень часто над мелочами мы думаем гораздо больше, чем надо: ни цех, ни общежитие его приобретению особенно не удивились. Правда, Семен Уваров первый день хихикал, а Илья Груздев почти презрительно осведомился: с<Коммунистический фасон" правда, знакомые девчата шушукались за спиной, но все это прошло очень быстро. А Леонид сказал: с<Порядок" - и в следующую получку купил то же самое. И Зине этот костюм Егора понравился, хотя она и не сказала об этом, просто он это видел, и сам он теперь, шагая рядом с ней, уже не стеснялся, как прежде, ее яркого, модного пальто.




Все еще не погасив смущения после встречи с неузнанной женщиной, Егор остановился возле двери Черноскутовых. Удобно ли" Люди отдыхают, и очень-то им нужен какой-то посторонний парень. А впрочем... Чтобы не поддаваться сомнениям, он решительно позвонил.




Открыла Вера, жена Павла, полненькая быстроглазая брюнетка, задира и "весельчачка", как ее прозвал муж. У Черноскутовых были гости, но не "настоящие", а "телевизорные" - зашли посмотреть передачу. Из полутемной комнаты в коридор-прихожую сразу же вышел Павел




Вот хорошо! А то я тут один среди юбок оказался. Фильм будешь смотреть? Нет? Вот хорошо! Только куда мы с тобой? Тут они, а там потомство спит. На кухню - не возражаешь?




Говорил Павел быстро, "пулеметил", но не суетился и не жестикулировал. Худенький, с тонкими и острыми чертами лица, он держался солидно, этим, видимо, пытаясь скрасить детскость и фигуры, и лица, и смешного поминутно рассыпающегося каштанового чуба. В зубах его торчала трубка, и от этого Павел шепелявил.




Они прошли на кухню, маленькую и чистую, и Егор, еще не зная, как объяснить свой визит, ощутил накатывающееся спокойствие и некую умиротворенность.




Вера поставила им вазочку вишневого варенья и ушла. Павел заваривал чай.




Егор устроился на стуле поудобнее; он понял, что в этом доме вовсе никак не надо объяснять причину своего появления. Зашел - и только, и сиди и, если хочешь, пей чай или рассказывай что-нибудь, или молчи.




Вдруг, хотя он и не собирался об этом говорить, сказал:




С Зиной поссорились, никак не помиримся. Муть в душе.




Павел посмотрел на Егора, соображая что-то, потом подошел к буфету, достал стаканы.




Тебе какого, крепкого?




Все равно.




Крепкий лучше." И налил густой, темно-янтарной заварки. Присел напротив." Рассказывай.




А что рассказывать! Так, мелочи какие-то несуразные. Они, правда, мелочами кажутся, если со .стороны глянуть. А доберись до селезенки - муха в




слона вырастает.




Но все же: серьезное что-нибудь?




Как сказать" Можно сказать, на идейной основе.




Ух ты! Кто же из вас оппортунистом оказался' Егор нахмурился.




Ты не скалься. Все из-за этого началось - из-за звания. Из-за того, что отказался.




Павел внимательно всмотрелся в него.




По-моему, ты и сам до сих пор сомневаешься в своей правоте.




Да нет. Прав я. Но только.. Понимаешь, раньше это было проще. Вот возьми стахановское движение. Даешь скоростные плавки - все, ты уже стахановец. Рекорд поставил - стахановец. Остальное - наплевать!




Ну уж и наплевать... Это ты упрощаешь. Дело, по-моему, в том, что раньше просто примеров выдающейся производительности труда было меньше. А сейчас они стали массовыми. И все же высокая производительность остается в соревновании главным. А как иначе! И ты, например, в своих обязательствах первыми пунктами что записал? Съемы стали довести до одиннадцати тонн. Так? Топлива сэкономить столько-то, материалов - столько-то. Естественно!




Нет, ты подожди." Егор отодвинул стакан. Даже Зина забылась." Я, еще когда мы брали обязательства, думал над этим: что же тут нового в этом соревновании и что главное? Раньше можно было жать на одну производительность. Рекорды ставить. И это было нужно. Пример другим - всем польза! И сейчас производительность труда для нас. конечно, главное. Но только подход к ней другой. Изнутри, что ли, подход. Вот человек... ну, сознательный, с коммунистическими взглядами - потому и высокой производительности добивается. Основа у него во всем коммунистическая, понимаешь? Нутро!




А что ж, по-твоему, - усмехнулся Павел, - стахановские рекорды от несознательности ставили"




Такого я не говорю. Тоже от сознательности. А как же! Но только рекорды, только в труде. А мы сейчас шире должны брать и глубже - во всем!




Ну и что же?




А то, что мерка другая. Раньше передовиков по бухгалтерской ведомости можно было определить: заработал много - перевыполнение, передовик. А сейчас? Вот в прошлом месяце Илья Груздев две двести в карман положил. Передовик? А у Тимки Карпова дом сгорел, все до нитки в дым ушло; ребята собирали - Илья десятку положил. А на пропой - хоть тысячу! Передовик?




Это все понятно." Павел встал, чтобы еще зава-




а




рить чаю." Непонятно только, куда ты от звания уклоняешься?




Все туда же. К мерке. Какую мерку к званию приложить? Если старую, мы звание вполне заслужили. А если новую... Какая она, новая?




А вот какая?




А вот сам не знаю.




Что ж ты тогда в пузырь лезешь? Сам не знаешь и людям не доверяешь.




Может, я не прав. Разубедить меня надо. А пока считаю: не та мерка! Ты пойми, я не выставляюсь, не изображаю из себя чего-нибудь. Просто сердце так говорит. Я вот еще в ремесленном учился, передала мне мама отцовские письма с фронта на хранение." Павел взглянул на Егора: Шагалов смотрел куда-то за стену, желваки на скулах закаменели." В последнем, перед самой смертью писанном, такие слова..." И он прочел наизусть, как стихи: - "В худое верить не хочется, а если доведется за родимую землю пасть, накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." - Егор помолчал, будто перечитывал те кровные строчки, медленно повернулся к Павлу." Он у меня с двадцать восьмого года в партии был... Завет... А сколько их в войну было! И таких, как мы, парней. Они ж ради чего головы положили".. Это тоже в мерку включить надо!




В прихожей послышались приглушенный говор и смех. Вера крикнула оттуда:




Мужчины, гранд-салон освободился! Можете занимать мягкие места.




Павел низко склонился над столом, потом вскинул голову.




Да!.. Ты прав, Егор! Мерка должна быть очень строгая.




И новая! Новая, Павел Дмитрич. Посмотри на наши щиты по соревнованию. Цифры и цифры. Без них, конечно, не обойтись, но их мало. А что еще надо, не знаю.




Рентген Души надо, - улыбнулся Павел." И рентгеновские снимки каждого - на общее собрание.




Вот изобрети такой.




Изобретен. Называется: общественность. Только некоторые индивидуумы, - Павел насмешливо покосился на Егора, - этому рентгену не доверяют.




Ты не подначивай. У меня где-то там, - Егор ткнул в свою широкую грудь, - копошится нехороший червячок: вроде обидел кого. Знаешь, как в детстве бывало... Будто мать приготовила на обед твою любимую еду, а ты отказался. Неладно. А что тут сделаешь?




Дело, пожалуй, ье в этом. Это, так сказать, твое личное ощущение. А ты бери шире." Павел оживленно жестикулировал." Вот идет соревнование. Все к чему-то стремятся. И кто-то ведь должен стать примером, образцом, эталоном, если хочешь. Чтобы можно было сказать: вот, равняйтесь на него.




Опять-таки какой эталон, какая мерка, - возразил Егор." Вот Солодовников - бригадир коммунистической бригады. Работает хорошо - хвала ему. Спиртного в рот не берет, не скандалит - спасибо. Ну, а креме этого, что в нем коммунистического" Что дом себе с ванной построил" Что на машину копит? Он ведь и рационализацией занимается только ради премий!




Это Солодовников, согласен, - кивнул Павел." А ты? А твоя бригада?




Ну и мы..." Егор неожиданно улыбнулся чему-то." Сегодня Сашич выдал формулировку. Дело, говорит, не в звении, а в соревновании. Как тебе нравится?




Одно другому не мешает... И когда-то вы при мете звание? Ведь будет такое?




Егор посмотрел на Павла тяжело и прямо.




Будет. Так: соберемся всей бригадой, будед смотреть друг на Друга и думать, достойны мы та кого или нет. Если решим, достойны, тогда...




Чудик ты, товарищ Егор Емельянович! Ты себ и профорг, и комсорг, и Дирекция, и общее собра ние.




Точно. А как же?




Чаю еще налить?




Нет. И так в голове тяжело сделалось.




С непривычки. После густого чая еще спать н< будешь.




Это хорошо. Заниматься надо. И думать... Уже укладываясь спать, Павел обратился к жене




Вер, тебе не приходило в голову организован у себя в заводоуправлении бригаду коммунистиче ского труда?




Соревноваться, кто больше входящих-исходя щих подошьет?




Наоборот... Старые у тебя мерки. Ты подумай.. Она так и не поняла, о какой мерке и почему заговорил муж, а спросить было лень: засыпала.

www.инфо.сайт

Яндекс.Метрика