Поиск

Введите ключевое слово, и нажмите Enter

3. Глава третья



Апрель 26, вторник




BL от, говорят, апрель - расчудесный солнечный ме-Щш сяц: весна! Не знаю, как там в других краях, а у нас, на Урале, не всегда. Пасмурным был у нас апрель 1960 года. Пасмурным было и это утро, когда, поднявшись ни свет ни заря, Леня Черных ушел из общежития, оставив товарищей спящими. Пусть их: поспать лишний часок после столь бурного дня людям очень даже полезно. А ему, Лене, позволить себе такую роскошь некогда. Дел много - значит, и спать надо поменьше. Человек из тех, что не прочь побалагурить, он нередко говорил:




Эх, люблю я, братцы, поспать!




И действительно, очень любил, потому что на занятие это отводил в сутки не более пяти-шести часов.




Худощавый, сутуловатый, взъерошенный, он казался кисло-печальным. Причиной тому были, наверное, глаза - большие, влажные, с поволокой. Они были




в




посажены чуть раскосо на угловатом узком лице и смотрели на мир с задумчивой рассеянностью. Но печальным Леня вовсе не был. Печаль, говорил он, вредно влияет на пищеварение. Вообще Леня признавал у себя лишь один "вещественный" недостаток: левая нога у него от рождения была немного короче правой, он это очень переживал, из-за этого и в армии не служил и всячески старался, чтобы недостаток этот был неприметнее.




На заводе его знали почти все, но лишь немногие ведали, каков он есть на самом деле, этот двадцатидвухлетний парень Леня Черных.




Взять хотя бы трудовой стаж - сплошная непоняти-ца и непостоянство.




Сын крупного инженера, он после десятилетки пошел в ученики лаборанта на пластмассовый завод. Может, с отметками подзаело? Ничего подобного. Все десять лет ходил в отличниках и вполне бы вытянул на золотую медаль, да характер подвел: еле-еле натянули за поведение четверку.




Проработав среди химиков год, Леня внезапно подал заявление об уходе, чем очень огорчил заведующего лабораторией. Однако удержать его не удалось, и уже через два дня парень работал электромонтером в научно-исследовательском институте. Потом он трудился слесарем, затем канавным, - так называют рабочих на "канаве" в литейном пролете мартеновского цеха, а поступив заочно на физико-математический факультет университета, упросил взять его в подручные к сталевару и спустя не так уж много времени стал в бригаде вторым человеком.




Работал Черных хорошо, люди говорили: отлично, но многим все же казался человеком неполноценным и несерьезным: на собраниях не выступал, все отделывался шуточками, в общественной работе метался от одного к другому, деньгами сорил, тратя их то на книги, то на фотопринадлежности, то на угощение многочисленных "шапочных" приятелей. Долго не могли понять его и в заводской библиотеке: кроме необходимых учебников - Леонид учился уже на втором курсе физмата, - в его формуляре странно перемежались произведения классиков художественной литературы и сочинения никому не ведомых ботаников, книги о металлосплавах и пособия по черчению, медицинские справочники и труды геохимиков. Никакой системы!




Однако так только казалось. На самом деле была и система, была и цель. К ней он шел упорно все последние годы. О ней у нас будет еще разговор.




И даже это сырое, промозглое утро не пропало для Леонида даром. К заводу он вышел с фотоаппаратом" специально, чтобы потренироваться на снимках в пасмурную погоду. Ему и это было нужно.




Леонид устроился возле памятника, что возвышался против входа на завод.




От заводской площади в три стороны уходили широкие улицы-аллеи. Деревья еще не распустили листву и стояли голые. Высокие, многоэтажные дома в серой непогоди выглядели угрюмо и скучно. Тускло лоснились брусчатка мостовой и асфальт тротуаров. Дым из труб упирался в тяжко нависшие над городом облака.




И все же в воздухе жила весна. Теплый ветерок наносил вместе с дымной гарью запах далекого пробуждающегося леса. Непривычно ласкал обоняние аромат набухающих почек. Великий Маляр - природа вытащила на улицы и обычных маляров. Дома покрывались свежей краской.




Появились первые трамваи, еще полупустые и торопливые. Сначала одиночками и парами, потом группами начал двигаться к проходным завода рабочий люд. Живой поток становился все гуще.




Еще издали Леонид увидел Шагалова. Внешностью своей Егор был не очень приметен. Среднего роста, широкоплечий, с молодецким вихром над бровью - таких, как он, на заводе не пересчитать. Правда, был в его серых, с рыжеватой искрой глазах особый огонек, но загорался он не всегда, вернее, не всегда и не все могли поймать этот упорный, временами злой, всегда жаркий блеск в глазах Егора Шагалова. И походка была своя, постоянная, легкая, энергичная - спортивная. Подождав, когда бригадир подойдет поближе, Леонид окликнул:




Егор!.. Эй, Шагалов!




Шагалов" Где" - встрепенулась какая-то напомаженная, с жирно-черными ресницами желтоволосая девица. Леонид, на ходу галантно тронув ее за плечико, ринулся мимо.




Егор!




Шагалов хмуро глянул на него из-под темных бровей и, не останавливаясь, проворчал:




Фотоаппаратиком развлекаешься... Как в третьей смене, конечно, не слышал?




Леонид, конечно, не слышал и потому удостоен был сердито-укоряющего взгляда.




Смену принимали во время заправки печи. Егор, облазив печь, внимательно просмотрел плавильный журнал и, оборотясь к Сидорову, пожилому костлявому сталевару, насупился,




Опять, Тимофеич, минут двадцать ты потерял. Ведь договаривались: совмещать заправку надо с доводкой.




Сидоров тоже нахмурился и, пощипывая косматую бровь, пробурчал:




Это уж ты совмещай, я к такому непривычный. Доводка так доводка, а то, гляди, и в анализ не попадешь.




Егор сердито хмыкнул и пригрозил:




Ладно, в следующий раз к доводке угадаю. Хоть ночью, а приду. Вот и посмотришь, попадем в анализ или нет." Пододвинул журнал." Расписывайся!




Тимофеич вынул из нагрудного кармана огрызок химического карандаша, послюнявил его, тщательно вывел свою фамилию и поставил точку. Только после этого ответил Егору:




Ты-то попадешь. А меня не учи." Потом смягчился, у глаз залучились морщинки." Так, значит, отказываешься, говорят, от звания?




Отказался.




Смотри, как бы не побили, хоть и боксер. Галя-мов смену мне сдавал - злится. Фокусничает, говорит, Шагалов. Теперь, говорит, и нам звание задержат. Выходит, обижаешь ты людей" - Лучиков у глаз Тимофеича стало еще больше.




Это обида полезная, - сказал Егор.




Ну, смотри, - посерьезнел старик." Только чтобы на самого себя обиды не было, чтобы это от чистого сердца шло. Тогда ладно делаешь, правильно. Вот так." И, приподняв кепку, вновь надвинул ее на лоб - попрощался.




Когда - еще год с лишним назад - на заводе зашумели о соревновании за право называться бригадами коммунистическвго труда, в цехе долго ломали голову над составом бригад третьей печи. Да и не только третьей.




Печь одна - бригад несколько. А бригады разные, даже очень.




На третьей печи три сталевара: Шагалов, Сидоров, Галямов. Шагалов рвет на горячих режимах, совмещает операции и всегда впереди. Старик Сидоров ведет печь умеренно, весь технологический процесс у




а




него разбит на клеточки. Сталевар "древней" выучки, добросовестный, но не торопкий, он как будто и не плох у печи: хозяйственный, точный, знающий, но медлителен и в новом робок - хуже не придумаешь. Закир Галямов старателен, но молод, зелен, неопытен.




Как тут биться за наивысшие показатели" Нужна Шагалову скоростная плавка, а он примет от Сидорова такую, что только-только уложиться в график, ни десятка лишних минут не выжмешь.




Разные бригады, разные смены, разные мастера.




Удачно сложилось дело только на первой печи да, пожалуй, на четвертой. Там бригады подобрались ровные, со схожим почерком, с одной заботой. И обязательства взяли ровные.




А у Егора Шагалова получилась изрядная заминка. Его бригада тоже хотела соревноваться за звание коммунистической. А ему сказали: нет, ничего пока не получится, рановато, не доросли... Это почему ж не доросли" А потому, не в бирюльки собрались играть - за высокое звание биться, а печь попзет в средненьких... Ну и чтс же, ну и будем ее тянуть, выводить в передовые! Нет, милые, сначала докажите, что имеете право соревноваться за коммунистическое звание. Так вот мы и будем. Кто это мы" Мы - бригада Шагалова... То есть как бригада? Одна? А остальные"..




Где ты, Шагалов, видел такое, чтобы на мартене одна бригада могла работать независимо от другой" сказал ему Абросимов, начальник цеха." Это, брат, чистейшая утопия.




Действительно, как тут будешь независимым, если работаешь вместе с другими на одном агрегате, если очень часто одну и ту же плавку ведут по очереди две бригады? И как точно учесть, какая бригада и сколько сэкономила топлива и присадочных материалов" Или вот межремонтный период. Понятно, что чем дольше печь обходится без ремонта, тем лучше. Ты будешь холить и беречь мартен, а кто-то махнет на него рукой - и вышла печь из строя раньше времени, и полетели кувырком твои лучшие намерения и гордые твои обязательства.




А кто говорит: независимо" - возразил Абросимову Шагалов." Очень даже зависимо. Только мы от своих обязательств не отступим. Пусть другие тянутся.




А как не потянутся?




А на то и в борьбу вступаем. Потянем. Можете вы мне поверить?




Абросимов предложил Егору другое: перейти на четвертый мартен. Слабоват там сталевар Солодовников, а бригада у него боевая. И мартен передовой.




Вы меня за кого считаете" - угрюмо спросил Егор.




Наотрез?




Наотрез.




Такой был разгозор.




...Егор, а потом и Леонид Черных после смены оставались на час, другой, чтобы побыть в бригаде За-кира Галямова, или приходили пораньше, в смену Сидорова. Они помогали советом и делом. Сменный мастер с длинной и смешной фамилией - Заверти-хайло, - молодой и самолюбивый, поначалу едва не встретил их в штыки: вмешательство в дела своей смены он расценил как подрыв собственного авторитета. Он даже пожаловался на Шагалова начальнику цеха. Абросимов жалоб не любил. Он вызвал ша-галовского сменного мастера Зуйкова и при Завер-тихайло сказал ему:




Слушай, Борис Иванович, ты бы посмотрел, как там Шагалов других ребят уму-разуму учит, да заодно и коллегу своего Завертихайло подучил. Только вежливо: он человек обидчивый...




Егорова тактика оказапась-таки правильной. Бригада Закира с каждым месяцем набирала темп. Сидорова постепенно'поджимали с двух сторон.




С осени в бригаде Галямозэ начали учиться все - по обязательству. Леня Черных решил приобщить ребят к театральному искусству. В пятьдесят девятом году это было модно и даже почти обязательно для соревнующихся - ходить в театр побригадно. Леня, объявив "великий культпоход", приноровил его к пересменке и купил восемь билетов на две бригады.,




Шла комедия Мячина "Размолвка". Пьеса была молодежная, о рабочих и студентах.




Смотри-ка, хоть стихами говорят, а складно, - удивился Семен Уваров.




Дура некультурная! - усмехнулся Егор." А мы еще за звание боремся...




И про любовь там хорошо, да?




Подходящая пьеса. Только я на нее всей кучей больше не пойду, - сказал Галямов.




Это почему" - удивился Леонид." Обязались культуру повышать - надо ходить.




А я не для повышения пойду, я для удовольствия, с девушкой пойду.




Однако именно Галямов написал в многотиражную газету заметку о коллективном посещении театра и призвал других последовать этому примеру. А может, насчет призыва позаботились сотрудники редакции" Кто знает!




А Егор однажды в душевой сказал:




Какой же это, к черту, коммунизм, если мы, ребята, и стихов даже не понимаем...




Тогда никто не сообразил, к чему этот суровый, мрачноватый парень заговорил о поэзии.




В начале зимы бригады третьего мартена приблизились к уровню своих производственных обязательств. В январе соседям - бригадам первого и четвертого мартенов - присвоили звание коммунистических. Был митинг, были речи. Просили выступить Егора" он отказался. Дали слово Закиру Галямову. Закир приветствовал товарищей и сказал, что третий мартен не подведет и добьется съема одиннадцати тонн стали.




В феврале бригада Егора добилась одиннадцати тонн. В марте перевыполнила обязательство. В апреле дела пошли еще лучше. И вот ей присвоили звание бригады коммунистического труда.




. .И от этого долгожданного звания Егор отказался!




Об отказе Егора от звания в цехе судили по-разному. Солодовников, сталевэр с четвертой печи, встретившись накоротке с Федором Валухиным, прежде всего поинтересовался:




Слышал, что Шагалов выкинул?




Со званием-то? Слышал.




Солодовников поджал губы и нахмурил пряменькие подбритые брози. Его бригада, как и Валухина, еще с января носила звание коммунистической. В отказе ШагалоЕа от звания было что-то непонятное и потому тревожное.




Фордыбачится человек, - сказал Солодовников." Подкапывается под кого, что ли, или так фасон нагоняет.




Глаза Федора Валухина сделались злыми, толстые губы надулись.




Чушь ведь городишь! - Ас чего тогда он?




Душа, выходит, не принимает. А вот почему - другой вопрос.




Что "с чего", что "почему" - один пирог, - вмешался старший канавный Куренных." Не хочет легкого звания.




в




Что значит "легкого" - обиделся Солодовников." Ишь ты!




А то, что хочет Шагалов пройти через все трудности, тогда и звание вроде будет почетней.




Солодовников не сдавался:




Условия-то соревнования он выполнил. Что же еще?




Тут дело не только в условиях соревнования. Тут высшая математика души!




Еще чего... математика!




...Шла завалка. Егор был прикован к печи. Потом ему показалось, что печь холодновата. Он быстро, почти бегом, пошел в будку управления и вдруг замер: оттуда выходила Зина. Увидела ли она его? Должно быть, увидела: выше вскинула голову, выпрямилась и прошла мимо. Взглядом Егор спросил у Леонида: зачем приходила?




Понимаешь, напел ей уже кто-то. Спрашивала, с кем ты вчера подрался и почему.




Ну?




Ну, я сказал. Не подрался, говорю, - Шагалов только на ринге дерется, - а провел воспитательную работу с несознательным человеком. С Груздевым, сказал, потому что она все равно узнает, с кем.




Ну?




Что занукал! Вот и все. А потом она тебя увидела" и шмыг...




Этого Егор и боялся - что узнает Зина. Это было самое неприятное. И как тут объяснишь ей? Если бы не было Фроси... Круги, не крути - из-за нее дрался. Конечно, будь любая девушка... Ну, Фрося, ну и что? Вот так и объясню. Напрямик. Что ж, конечно, виноват, но хоть четверть вины возьми на себя и ты, Зинуша...




На завалке сэкономили только пятнадцать минут. Егор ворчал:




Могли бы раньше начать, если б Сидороз чело-' веком был." И пожаловался Леониду: - Упрям старый бес! А ведь прекрасно знает, что на совмещении выгадать можно.




Не хочет, - пожал плечами Леонид." Дело тут не в знании - в характере, в умонастроении. Что революция нужна, многие знали, а делали разве все? Так и тут.




Да ведь это нынче прописная истина, что операции совмещать надо.




Что бога нет - тоже прописная истина. А откуда народ в церкви берется?




Вразвалочку подошел Семен Уваров, подмигнул.




Нынче опять вперед вырвемся.




Почему так решил?




Семен оглянулся по сторонам, будто кто-то мог его подслушать в неумолчном шуме цеха, и сообщил:




Нам-то на завалку прессованная шихта досталась. Так? А теперь пресс встал. Галямову шихта обычная пойдет.




Чему же ты радуешься?




А как же! У нас-то прессованная. А им-то...




Рабочий класс называется! - Егор повернулся к Леониду"Топай в копровый. Все-таки слесарь, механик. Соображаешь. Подмогни им.




Подмогнуть можно. Исчезаю...




Еще издали Егор заметил Поликанову и Орляшкина. И раньше они появлялись у мартенов вместе, ничего особенного в этом не было, но на этот раз Егора кольнуло предчувствие неприятности.




Домна Илларионовна и Петр долго стояли у печи, I наблюдая за работой. Подошел Зуйков, взглянул в глазок мартена, пошел в будку управления, к при-tc^4>*. tio^w стало неловко, что он делает вид, 1 будто не замечает парторга. Поздоровался.




Ну, как дела, Шагалов"




Плохие дела, Домна Илларионовна.




Что-то не пойму." Домна кивнула на "молнию", сообщавшую о вчерашней скоростной плавке бригады." Вроде неплохие.




Позавчера такие же были. И раньше тоже. Будто и резервов нет.




Домна прищурилась настороженно.




О каких резервах толкуешь?




Вам известно: о кислороде.




Пустая ведь речь-то пока, Егор, сам знаешь.




Не знаю.




Он сказал это напористо, упрямо. На самом деле, конечно, знал: кислорода на заводе не хватает. В первую очередь его дают в доменный цех. Уже давно идут об этом разговоры и споры, в совнархозе обсуждали, толкуют о строительстве второй кислородной установки, но с места дело не двигается.




Он мне все уши пропел с кислородом, - вставил Орляшкин." Вообще-то верно ставит вопрос, в общезаводском масштабе.




А толку" - разом вскипел Егор." Тут всех надо взбудоражить. А ты хоть на бюро обсудил, в райком обратился?




Ну, ты не особенно, Шагалов, кипятись! - Петр сразу сделался официальным, холодным." На комитете, наверное, другое вначале будем обсуждать. Слышали, Домна Илларионовна? Этот герзй вчера драку учинил. Избил Груздева.




Егор наблюдал за Домной. Похоже было, что это для нее не новость. И, должно быть, ей не понравился этот переход Орляшкина от кислорода к драке. Домна вопросительно взглянула на Шагалова.




Хоть не избил, но дал подходяще, - угрюмо признался Егор." За дело.




Поликанова хмыкнула.




Известно, без причины ничего не бывает... Ну, ладно, тебе сменный мастер что-то маячит, иди." Она направилась к соседнему, второму мартену.




Мы к этому еще вернемся, - пообещал Орляшкин и двинулся за Поликановой.




К кислороду тоже вернемся! - вслед ему крикнул Егор.




Сашич нагнал Попиканову




Д-домна Ил-ларионовна..." Он заикался сильнее обычного. Ш-шагалов, ч-честное с-слово, н-не в-в-ви...




Ты, Саша, петь умеешь" - участливо спросила Поликанова.




А ч-что?




Ты больше пой. И вообще все слова произноси нараспев. Заикаться перестанешь.




Д-д-да" - Так и не закрыв рта, Сашич смотрел в спину уходящей Поликановой.




Илья Груздев тоже заметил парторга издали и теперь мрачно орудовал у печи. На лице его синел кровоподтек. Поликанова подошла, поздоровалась, крепко, по-мужски, пожав руку, спросила, не скрывая насмешки:




Это кто же тебя украсил?




Зашибся, - потупился Илья." Споткнулся да вдарился.




Все так же усмехаясь, Домна повернулась к Ор-ляшкину.




Видишь? А ты мне что нагородил" - И неласково похлопала Груздева по плечу." Поменьше пить, Илья(надо, тогда не будешь спотыкаться.




К Зине Орляшкин заходил в лабораторию еще утром. Что, разве она не знает? Вчера вечером Илью притащили ребята из бригады Шагалова. Люди видели, как Егор его бил. Нет-нет, именно Шага-




в




лов... Вот-вот, разобраться... Это поручается ей. Можно еще кого-нибудь привлечь из комсомольцев, вроде комиссии. А какие меры принимать, там будет видно.




Зина растерялась. Егор - и такое!.. Неужели напился? Этого за ним никогда не замечалось. И ведь он в общем выдержанный. Может, так сильно расстроился после вчерашней ссоры? Но при чем же здесь Илья".. Эх, Гоша, Гоша!..




Она подумала, не перепоручить ли дело кому-нибудь? Но почти тут же уличила себя: а сама, значит, боишься? Он же все-таки близкий тебе человек, ты его лучше знаешь, скорее разберешься во всем, что случилось. Если бы, например, он был твоим мужем... Зина только подумала это - сердце замерло, ей сделалось жарко. И вдруг кольнуло: а Фрося? Как же Зина после вчерашнего подойдет к Егору? А так вот и подойдет. Скажет: "У меня поручение - поговорить с тобой. Хочется тебе этого или нет, а придется. Расскажи, как все произошло". И он расскажет. А вдруг не станет? Наверное, очень у него на душе скверно. И подрался потому, что было скверно. И нужно ему умное, теплое слово... Вот пусть попробует от Фроси такое получить!




Зина металась. Ей и хотелось встретиться с Егором и было страшно. Онэ пошла к Леониду, но из беседы с ним ничего не вышло. Балагур! Да и Егор помешал: подошел некстати. Может, порасспросить Илью".. Нет, уж, голубушка, не виляй. Шагай-ка прямо к своему Егору.




Она хотела поговорить с ним сразу же после работы, но потом раздумала: все получится наспех и сухо Надо по-дружески, в спокойной, "мирной" обстановке. Дома, пообедав, взялась за чтение - не читалось, все поглядывала на часы. То казалось: пора, то сомневалась: рано. Пошла в общежитие часов в шесть.




У комнаты, где жил Егор с товарищами, Зина остановилась удивленная: из-за двери доносилось чье-то пение. Голос был вроде знакомый, а слова - странные:




А тепе ерь повс-есим, ту ут, Бу-удет хо-орошо!




Зина постучалась.




М-можно.




Это был Саша Цветаев. Он стоял на тумбочке без рубахи, в майке, худенький. В руках был молоток: Саша пристраивал над кроватью портрет Горького.




Ты, Цвегик, что здесь делаешь?




У-устра-аиваюсь, - пропел Саша, и его узкое личико расплылось в улыбке.




Постой, постой... ты же не в общежитии живешь, ты у тетки.




Жи-ил." Саша упорно пел." Тепе-ерь сю-юда, сю-урпри-изом.




Зина огляделась. Действительно, появилась новая кровать. Значит, Саша переселился.




В общежитие его звали давно. Саша отказывался:




Я с завода все равно уйду. Я временный. Зачем же место занимать? Другим, которые постоянные, пригодится.




В город он приехал из глухого Висимского района. Отца не знал: в 1942 году, когда родился, отец ею, сержант Цветаев, водитель танка, сгорел в боевой машине. Саша рос тихим, конфузливым, одиноким. Мать жалела его, баловала сколько могла, и когда у мальчонки появилась страсть к лепке, горячо и слепо поверила, что из ее "Цветика" вырастет художник. Со слезами, с бесчисленными наказами и объемистой корзиной гостинцев отпустила она Саш/ после восьмого класса в город. Там жила ее сестра, Сашина тетка, и там было художественное училище.




В училище Сашу не приняли: срезался по рисованию. Недоумевал:




Так я для того и приехал, чтобы научиться.




Способностей не хватает, одаренности.




А дома все говорили, что очень способный. Больше Саши огорчилась за него тетка. Впрочем,




горевала она недолго и уже на следующий день предложила отвезти его обратно к матери. Тут-то она и столкнулась с "норовом" своего замухрышистого племянника. Уперся - ни в какую. Своего, сказал, добьюсь. Не сейчас, так через год, не через год, так позднее. А быть нахлебником тоже не пожелал. Пошел искать работу. Прежде всего заявился на завод художественного литья. Очень уж хотелось пристроиться поближе к ремеслу, которое так звало его к себе. Не приняли и тут: квалификации у Саши никакой не было, а брать его разнорабочим при этаком хлипком обличье кадровикам не захотелось. Су-нупся он в другое место, в третье - всюду отказ. Совсем пал Саша духом, но однажды на глаза попалось объявление о дополнительном наборе в ремесленное училище при металлургическом заводе.




Это был последний якорек, за который можно было уцепиться. Саша набрался решимости и, как сам говорил, нахальства, Когда он заявил, что хочет учиться на сталевара, на него посмотрели очень критически. Саша немедленно пошел в наступление:




Х-хлипкий, д-да" - вызывающе спросил он.




Да не больно могутный, - улыбнулся заместитель директора училища.




Н-ничего, - почти высокомерно сказал Саша." Д-д-дз-вад-цатый в-век.




Что-что?




Я г-говорю, двадцатый век: н-надо б-больше г-головой работать, ч-чем другими местами, и н-не-обязательно быть сильным,




Ишь ты, философ-утопист! - посмеялось начальство, но в училище Сашу зачислило.




Ремесленный курс наук изучал он хотя и старательно, но неохотно: не мог забыть о своей мечте После училища он попал в бригаду Шагалова и убедился, что работать у печи, особенно подручному, больше приходится все же не только головой. Рубахи расползались от соленого, едучего пота. Его звали в общежитие. Отказывался:




Нет, все равно уйду. Я на этом заводе временный.




А незаметно для себя стал завзятым сталеплавильщиком. Не оттого, что вдруг полюбил огневую хлопотную работу сталевара. Полюбил Шагалова Увидел в нем не то отца, не то старшего брата, не то еще кого - только за него готов был отдать хоть душу.




И вот вчера, после разговора в красном уголке, пробрался к заместителю директора завода, а сегодня получил записку к коменданту общежития и - до свидания, тетя, здравствуйте, ребята! Он полагал, что если вся бригада станет жить вместе, Егору будет и легче и приятнее.




Ребят еще не было, ушли кто куда: Леонид в техническую библиотеку, Семен как будто в школу, Егор задержизался, видимо, на тренировке. "Во вторник у него тренировки не бывает, - вспомнила Зина, - значит, где-то в другом месте".




П-правда, здесь будет хорошо" - Саша ткнул молотком в место, уготованное им для портрета.




Очень хорошо! - согласилась Зина." Давай я тебе помогу." Она задорно шлепнула по боксерской "груше", висевшей возле Егоровой кровати." И вместе проведем уборку. Генеральную!




В |




А е-вот сюда." Сашич показал на лустую стену над кроватью Семена Уварова, - к-картину повесим. Я уже п-приглядел в м-магазине. Т-только дорого. Но мь; с-сложимся.




Я бы принесла вам вышивку "Три богатыря", да ведь вы не возьмете. Скажете: не девочки!




Н-не поэтому, - улыбнулся Сашич, - а п-пото-му, что нас не три, а ч-четыре богатыря.




Зина взглянула на его тщедушную фигурку и рассмеялась. С Цветиком было совсем легко и просто. Про Егора она даже как будто забыла. Словно и не ради него пришла.




Вчетвером, к-когда мы будем все вместе, - сказал Сашич задумчиво, - н-нам станет лучше. Т-так мне кажется. Еще бы хорошо к-какой-нибудь случай подвернулся Вот я ч-читал, на одном заводе ч-члены бригады отдали своему товарищу к-кожу. Об-бварился. В-вот бы и нам, как в книгах. Н-не обязательно, конечно, к-кожу. Вообще п-помочь к-кому-нибудь, н-незаметно.




Смешной ты. Цветик, - улыбнулась Зина и сказала наставительно: - Коммунистические отношения сказываются прежде всего в труде. Это всюду пишут




Н-ну, в т-труде мы, к-конечно, стараемся. Толь-го Егор г-говорит. .




Зина нахмурилась и перебила:




Заболтались мы с тобой. Где ведро у вас взять? Пол помыть...




Раскрасневшаяся Зина вовсю орудовала мокрой тряпкой, когда в комнату ввалился Семен Уваров.




Ого! Хозяйка объявилась... И Цветаев тут? Ты, Цветаев, что тут делаешь".. Переселился? Хм. Тесновато, пожалуй, будет... А это кто, ты настряпал" - Семен увидел расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Забава!.. А получается ничего. С меня можешь слепить? Потом в музей куда-нибудь приткнем. Тебе слава, и мне почет. Да" - Он расхохотался.




Ты вот что, Уваров, вынеси-ка ведро да принеси чистой воды, - сказала Зина." Давай-давай, быстро!




Хм, распоряжается." С удивлением Семен покрутил головой, но ведро взял и вышел.




Потом Зина заставила его наводить порядок на книжной полке. Полка была большая, в четыре ряда. Ее соорудили Егор с Леонидом. Книг они покупали много, особенно Леонид. Он даже приобрел четырехтомный "Толковый словарь русского языка". "Выхваляются", - кривился Семен. Семен книжного обилия не понимал и не любил. Он признавал только приключенческую литературу, щекотавшую его ленивые нервы. Почему-то особенно заинтересовал его "снежный человек". Когда в журнале "Уральский следопыт" появилась повесть "Брат Гули-Бьябо-ня", Семен чуть ли не впервые в жизни отправился в библиотеку. Леонид тоже прочел повесть и сказал, что это антинаучная чушь. Семен обиделся: "Как это чушь? Ты смотри лучше, написано же: записки студента. Записки - это значит фактически". Ему объяснили, что записки - выдумка, всего-навсего литературный прием. Это обидело его еще больше, и он совсем потерял веру в литературу выдумка!




Кое-как рассовав книги на полке, Семен удобно устроился на кровати и пустился в рассуждения:




Это ты хорошо придумала - уборку. Надо, чтоб твой почин подхватили. Девчачье коммунистическое шефство. А" - Он чувствовал, что Зине это неприятно." Только вот не пойму я, Ярцева, принципиальный ты человек или нет. Вчера говорила: мы, бригада, значит, несознательные, и права нас надо лишить, а вот сегодня пол у нас вымыла, пыль вытираешь. Это почему?




3-заткнись, - мрачно посоветовал Саша.




Зачем же мне затыкаться? Я принципиально выясняю.




Много ты в принципах разбираешься! - не вытерпела наконец Зина." При чем это: вчерашний разговор - и уборка? Вчера мы, да, принципиально поспорили, а сегодня вот с Цветиком просто решили чистоту навести по поводу его новоселья.




На этом и помириться можно будет. С Егором-то.




Мы с Шагаловым не ссорились, - не очень уверенно сказала она." Поспорили о его позиции, ну, что ж, и еще будем спорить.




А что тут спорить? Правильно парторг сказала. Домна-то Илларионовна: кочевряжится Шагалов, зазнался.




Она этого не говорила, что зазнался. Это Орляшкин говорил.




Ну и Орляшкин. Тоже понимает, разбирается. А Шагалову, значит, что надо - лучше всех хочет быть, навыверт показать себя.




А что же в этом плохого - стремиться к лучшему? Если он видит какие-то недостатки в себе, в своих друзьях и хочет исправить их, что плохого в этом?




Зина и не смекнула, что начала повторять доводы самого Егора. А Семен смекнул.




Ну вот, - сказал он, - ты уже сама шагалов-ских слов нахваталась, под его голос запела.




Зина осеклась, не зная, как возразить. А Семен, видя ее растерянность, закусил удила, понесся:




Только зря ты это. По-товарищески тебе скажу. О вчерашнем знаешь? Из-за Фроси Федоровой он Груздева-то побил. А ты еще адвокатничаешь...




Она уцепилась за край кровати, потому что ее пошатнуло, и нагнулась, будто стирала пыль с низа тумбочки. Не хватало еще этого: и драка из-за Фроси. Вот оно что!




Ни за кого я не адвокатничаю, и на Фросю вашу мне наплевать, - чужим голосом сказала Зина, и хотя она согнулась в три погибели и лица не было видно, Семен понял, что голос не ее.




3-зина, я с-сам тут вытру, - предложил Сашич." М-мелет ч-человек, с-сам не з-знает что.




Пусть мелет, никого это не волнует, - чуть оправившись, ответила Зина. Она поднялась. Надо уходить. Надо немедленно уходить." Заработалась я у вас. Еще в кино хотела... До свидания, ребята.




Когда дверь за ней закрылась, Семен сказал натужно:




Хо-хо! - И подмигнул Саше." А сама побледнела.




С-сволочь ты! - только и нашел словечко Саша.




Домна Илларионовна сама пришла к Петру Ор-ляшкину. Грузно опустилась на широкий деревянный диван, закурила.




Что, комсорг, с Шагаловым думаешь делать?




Просто не знаю, Домна Илларионовна. Ведь принято решение. Теперь, что же, отменять его? Или как?




Ты о чем?




Да о Шагалове. Решение о звании, говорю, уже принято. А теперь что?




Фу ты! Опять он о бумажке... Я тебе совсем о другом. Замахнулся ты давеча насчет его драки, как теперь?




А, о драке! Вызовем на бюро и всыплем.




Так. А дальше?




А дальше - на собрание. И тоже протравим хорошенько. А что? Это же вдвойне ненормальное явление. Передовой рабочий, всюду его поднимают - и вдруг драку учинил.




А почему, знаешь?




Это - дело второе, факт тот, что он начал, он бил. Пусть и отвечает.




Так. А дальше?




Решат комсомольцы.




А что они решат?




Петр готов был разозлиться: что она, издевается над ним, игру какую-то ведет?




Что-то я вас не пойму, товарищ Поликанова.




Говоришь: комсомольцы решат. А что они решат, знаешь? Я вот знаю: собрание тебя не поддержит. Оно будет за Шагалова. Подумай-ка.




Об этом Петр уже думал. И боялся этого. Да, ребята могут сказать: так ему и надо, этому Груздеву, правильно сделал Егор! И едва ли их переубедишь... Но ведь все же Шагалов неправ. Не должен он был так поступать, не имел права идти на этот позор. А как это внушить ему, как внушить остальным и показать, что Шагалову вовсе не намерены потакать?




Как же быть. Домна Илларионовна" - тихо и совсем неофициально спросил Петр, ероша свои рыжие, совсем детские кудри.




А вот давай подумаем." Домна разминала новую папиросу...




...В тот же день она вызвала Егора к себе.




Он не знал толком, что ждет его там, за дверью партбюро, но за ручку взялся с уже опущенной, виноватой головой. Открыл дверь и вздрогнул: вместе с Домной Илларионовной в комнате был секретарь заводского парткома Белоусов, высокий, жилистый мужчина, на вид сухой и суровый. Он вышагивал по кабинету, на ходу читая вслух какой-то документ. Мельком взглянув на Егора, Белоусов сказал: "Входи, садись" - и продолжал свое дело. Поликанова курила, даже не обернулась.




В другое время Егор обязательно бы вслушался: в бумаге говорилось о строительстве кислородной установки. Но сейчас ему было не до того.




Белоусов дочитал бумагу, несколько раз задумчиво провел по тонкому, с горбинкой носу указательным пальцем и решительно направился к письменному столу.




Правильно задумано, - кивнул он Поликановой и, тщательно сложив лист, спрятал его в портфель." Сегодня же в горкоме начну разговор. Договорились?




Домна Илларионовна согласно закивала.




Ну вот, теперь дошел черед до меня, - подумал Егор, - сейчас примутся".




Но Белоусов и Поликанова как будто забыли о нем. Они начали говорить о занятиях в кружках политпросвещения, потом перекинулись на художественную самодеятельность и еще какие-то, кззалось Егору, пустяки.




Добро." Белоусов поднялся, и все в Егоре напряглось. Но Белоусов неожиданно сказал: - Вам тут поговорить о чем-то надо, толкуйте. Я в райком.




Он быстро вышел, даже не взглянув на Шагалова, и от этого на душе стало еще тревожнее и тоскливей. "Сговорились они о чем-то насчет меня. О чем"?




Садись, Егор, поближе." Домна Илларионовна сказала это негромко, усталым, домашним голосом.




Он пересел поближе. Она молчала, задумавшись, казалось, о чем-то далеком. Егор посматривал на нее и почему-то только сейчас рассмотрел, что на этой, всегда представлявшейся ему старой голове нет ни единого седого волоска, и лицо-то, в общем, молодое, почти без морщинок. Только под глазами нездоровый отек и болезненные темные круги. Да чуть приметно дергает щеку непрекращающийся нервный тик. "Устала, издергалась с нами", - грустно подумал Егор, ему вдруг стало жалко Поликанову и захотелось взять ее большую, тяжелую руку и сказать что-нибудь простое и теплое.




А уже через минуту он ежился, сжимался и корчился под жесткими и хлесткими словами Поликановой.




Он не ждал такого оборота. Он ощущал вину и ждал упреков и выговора. Но он не думал, что так виноват.




За драку Поликанова ругала его недолго. Это, сказала она, частность. Она обвиняла его в другом, большем и худшем.




Я ведь тебе, милый, не возражала, когда ты от, звания отказывался. Не готовы вы, говоришь. Можно согласиться. Но ты же эту свою неготовность на знамени написать хочешь. Смотрите, дескать, вот я не готовый к коммунистическому званию и этим горжусь. Греховностью, по-старому сказать, своей гордишься.




Егор сделал негодующее движение, но Домна остановила его коротким, энергичным жестом.




Ты уж пока помолчи... Именно так. Самокритику на себя навел и думаешь: герой. Мальчишка ты после этого, а не герой. Что ты этим хочешь сказать? А то, что вот какой я сознательный, все свои недостатки вижу и вслух говорю, что я плохой. А раз я это вам говорю, значит, я особенный, не как другие, значит, я хороший... Знаешь, чем это отдает, друг любезный? Гнилью и зазнайством. Правильно ведь Орляшкин говорил, что ты зазнался, только объяснить он это не сумел. Ну и, может, преувеличил. Но опасность такая есть. Посуди сам. Что толку от твоей самокритики" Мы плохие, к званию не готовы, значит, и подраться можно. Так ведь получается? А завтра: мы плохие, значит, и работать можно похуже" Мы еще до коммунизма не доросли, значит, волоки нас от него подальше.




Домна встала, будто не один Егор сидел перед ней, загорелась и говорила и говорила. Все громче, все напористей.




Давно Егор не был в таком положении. Ни в разговорах, ни в работе, ни на ринге. Он привык драться, бороться. А тут его били без малейшего сопротивления с его стороны. Обороняться он был бессилен. Еще смутно, расплывчато доходила до него правота парторга, но доходила. Только очень уж было обидно. Все-таки Домна перегибает палку. Ну, если он видит, что еще не дотянули. Дотягивать надо. А как" Может, верно говорится, что выше головы не, прыгнешь. Не прыгнешь? Зачем же тогда в соревнование ввязался? Выходит, и верно, разговоров ради" Сам жалуешься: топчемся на месте. А что сделал, чтобы двинуться вперед? А разве то, что отказался от звания, это не приказ себе идти вперед? Да, приказ! Но как взять новый рубеж"..




Медленно, вразнобой кружились мысли.




Рука Поликановой опустилась на его плечо.




Ну, вижу, подраскис ты, милый друг. Егор нехотя поднял голову, сказал уныло:




Да нет, не подраскис. Запутался немножко. Поразмыслить надо, что к чему.




Поразмыслить всегда полезно, - охотно откликнулась Домна." Для того и пилила тебя. Не столько, может, бранила, сколько на будущее предостерегала, авансом.




Она отошла в сторонку, молча стала у окна. Завод уже погрузился в сумерки, в синеве расплылись корпуса цехов. Но гул металлургической громады не стих, наоборот, стал явственней. Рядом с заводоуправлением прогромыхал железнодорожный состав. Мелконько задребезжало стекло в окне. Над доменным пыхнуло и мерно задрожало в небе зарево: должно быть, сливали шлак.




Поликанова повернулась к Егору.




Ладно, бригадир, ступай. Что зря сидеть! И у меня еще дела. Не впервой видимся, потолковать время будет. Так ведь?




Егор поднялся, нахмурясь, глянул в прищуренные глаза парторга и, сам того не ожидая, широко улыбнулся.




Так, Домна Илларионовна.




Он протянул ей руку, она ее крепко пожала.




А чего, дурак, улыбался" Миленьким захотел показаться"" злился и ругал себя Егор, и, конечно, несправедливо, потому что разве виноват человек, если вдруг, сам того не ожидая, улыбнулся другому? Видимо, просто глухая досада на все, что накатилась на Егора в эти дни, искала выхода и он готов был придраться к чему угодно, оттого и злился.




Егор не был силен в самоанализе и до последнего времени редко испытывал желание проникнуть в область собственных переживаний и чувств. Но в последнее время, наверное, уже с год, он с удивлением и смутным беспокойством стал замечать, что чувства его стали как бы острее, настойчивее, и, хотя по-прежнему не очень хотелось копаться в них, требовали приведения в ясность. Возможно, тут сказывалось влияние Зины и Леонида.




Хотя Егор и посмеивался над "интеллигентскими замашками" товарища, сам он незаметно перенимал у него какие-то качества и взгляды. И на само понятие "интеллигентности" взгляд Егора стал меняться после одного сердитого разговора с Леонидом.




Все эти сиволапые насмешечки над интеллигентностью, Егор, - сказал тогда Черных, - вреднейший пережиток. Даже совестно объяснять тебе такую простую истину, но я объясню. Насмешки эти родились еще в царскую пору. Хотя и тогда интеллигенты были разные. Были такие, как Пушкин, Аносов, Менделеев, Ульяновы. А были, конечно, и подпевалы, слуги капитализма. Вот на этих слуг и прислужников рабочий народ и вострил свой язык. А теперь на кого вострить, на своих же сынов" Вот у меня отец инженер, так он из потомственных рабочих. И любого нашего инженера или ученого возьми - он же наш, советский. И я считаю так: чем народ интеллигентнее, тем он сильнее.




Загибаешь. Рабочий класс побоку?




Чудак! Как же его побоку? Нет, конечно. Но сам-то рабочий клесс должен становиться все интеллигентнее, образованнее, больше головой работать, интеллектом. Ты вот кто? Самый чистокровный рабочий. А ведь ты тоже в институте учишься. Хватит терпения, так получишь диплом инженера. А как иначе? Коммунистическое общество - это общество интеллигентное. Делай вывод.




Конечно, не это полушутливое "делай вывод", вошедшее у Леонида в присказку-поговорку, заставляло Егора задумываться. Заставляли Леонидовы мысли, будоражившие непривычно и приятно.




Может быть, сам Егор и не заметил этого, но тяга к размышлениям появилась у него, пожалуй, с тех дней, когда он решил включиться в новое соревнование. Он привык делать все основательно, отдаваясь начатому целиком. Это было даже не привычкой, а потребностью души, чертой характера. И коли




он вступил в соревнование, ему уж надо было хорошенько разобраться в его целях, а поняв цель и отдав ей свое сердце, нельзя было не задуматься над самим собой, ибо в этом соревновании невозможно обойтись без самоконтроля.




В обязательствах бригады - а первой там стояла подпись Егора - среди других пунктов был один, такой же, как и другие, короткий, деловито-сухой




В




пункт, который жег и волновал его непрестанно. "Мы, - было написано там, - обязуемся воспитывать в себе качества людей с коммунистической моралью.




Пункт этот был стандартный: его с очень малыми изменениями можно было найти в тысячах обязательств десятков тысяч людей. Эти десятки тысяч людей, сознавая, что их нравственность с точки зрения будущего, за которое они борются, имеет изъяны, объявляли этим изъянам войну. Во имя грядущего они вступали в борьбу за собственную душу - десятки, а может, сотни тысяч людей одновременно. Пункт был стандартный, один на великое множество людей, но каждый из этого разноликого множества понимал и приноравливал его к себе по-своему. Конечно, среди них были и такие, что не очень-то задумывались над этим. Но уж тот, кто задумывался - тот старался, кто старался - тот задумывался.




Едва Зина выскочила из комнаты, ворча что-то себе под нос, ушел и Семен Уваров; Саша взялся за пластилин - не лепилось. Тогда он достал тетрадь, которую, кроме него, никто никогда не видел, и стал писать. Он четко вывел: "Вторник, 26 апреля 1960 года". Потом:




Сегодня я все-таки переехал в общежитие и, значит, стал еще ближе к Егору Емельяновичу. Он все-таки человек удивительный. Вот такие, как он, наверное, закрывали своим телом амбразуры дотов. Не сгоряча, а по разумению. И он очень хочет, чтобы все мы, чтобы и я и даже Семен Уваров стали такими же. Я чувствую, что сейчас ему очень трудно. Но он всю жизнь будет переть наперекор трудностям. Если бы мне..."




Тут распахнулась дверь, и вошел Егор. Он прищурился на свет и шагнул к столу.




Ну-ка, ну-ка, покажи!.. О брат, да ведь ты сталеваров сочиняешь! - Егор указывал на пластилиновую скульптурную группу." А Еедь хорошо у тебя получается! - Голубые, а в электрическом свете серые глаза Сашича обрадованно засияли." Полноценные металлурги! Постой..." Егор медленно огляделся, внимательно посмотрел на Сашу." Переехал?




Сашич, все так же сияя глазами, молча закивал.




Ну молодец! - Егор встал, прошелся по комнате, по-хозяйски придирчиво нажал в нескольких местах на матрац Сашиной кровати, заглянул в тумбочку, осторожно потрогал расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Очень хорошо, полная коллективизация. А как тетка?




Д-для вида п-поохала.




Надо будет тебе какую-нибудь полку сварганить для готовой продукции." Егор еще раз огляделся и ткнул в подоконник, на "продукцию"." Вот называют наше общежитие образцовым. А ведь нет. Видишь, у меня - "груша" боксерская. Леониду - чертежную доску надо поставить, да и мне тоже. Тебе - мастерскую надо. Тесно становится." Тут он подумал, что Саша может понять все это неправильно, и улыбнулся: - Зато весело. Верно?




В-верно, - неуверенно ответил Сашич и вздохнул:? Н-не получаются у меня сталевары.




Как не получаются? Очень даже похоже!




Н-не, Егор. Это п-плохо. В-вот я... Ой, забыл! Тебе же письмо.




Письмо было от матери. Егор взял конверт и задумчиво посмотрел на строчки неровных, крючковатых букв, написанных ломаным, совсем не женским почерком. Такой он был у мамы с детства или его поломала жизнь? Этого Егор не знал. Он только помнил, что руки мамы всегда были красные и жесткие, огрубевшие в черной работе. Мама была из крестьян. Однажды совсем еще маленький Егорка сказал ей, что руки у нее сильные, как у циркача. Все циркачи в его представлении были почти бо-гатырями. Мама улыбнулась и сказала, что они не сильные, они терпеливые, выносливые. "Руки эти, сыночек, землю пахали". "Руки" - удивился Егорка." Землю пашут трактором, а не руками". "Это ныне, а раньше вот ими пахали".




Деревня, куда Егорка ездил с мамой в гости к дедушке, ему не понравилась. Там было пусто и окучно. Он любил город и завод. Завод, где работал отец, с детства стал его мечтой. Егорка был еще совсем карапузом, когда отец взял его с собой в цех: мать была у дедушки, в детском садике неожиданно объявили карантин, Егорку не с кем было оставить. Уже шла война, но отца в армию не отпускали. Он работал в кузнечно-прессовом цехе.




В зыбком тумане воспоминаний детства отцовский цех остался самой яркой картиной. В громадной, гулко грохочущей каменной коробке пахло железом, колдовски играли всполохи нагревательных печей и матово сияли, как живые, то раскаляясь, то темнея, слитки стали. Стоя у махины парового молота, отец беззвучно, одними руками подавал команды своим подручным, те длинными клещами ворочали огненную поковку, отец нажимал на какой-то рычаг - и молот тяжко бил по слитку, слиток вздрагивал и плющился, и с него, как короста, сползала сизая чешуя окалины. В этом жарко грохочущем мире отец был как сказочный повелитель.




Когда он все-таки настоял, чтобы его отпустили на фронт, мать с детьми переехала в деревню. Деревня показалась Егорке еще более пустой и скучной. Было голодно. В маленькой деревенской кузнице, зарабатывая свои первые рубли, познал Егор и первую сладостную горечь рабочего пота и гордую радость покорения металла. Но какой жалкой выглядела эта допотопная кузница в сравнении с отцовским цехом, с мечтой Егора! Когда объявили набор в ремесленное училище, молодой Шагалов, не колеблясь, подал заявление, и мать сразу согласилась с ним: она понимала, что сына не удержать да' и не надо удерживать - ему идти дорогой отца.




Портрет отца, блеклую фронтовую фотографию, Егор держал на стене возле кровати всюду, где ни жил: в ремесленном, на частной квартире, в общежитии. Письма отца были его самой большой и сокровенной ценностью. Перечитывая, а больше вспоминая их на память, Егор заново, уже глазами созревающего человека, как бы разглядывал жизнь отца и понимал ее смысл, то, чеп сам отец объяснить ему не успел. "...А если доведется за родимую землю пасть, - писал он матери, - накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." Как светлое, торжественное заклятие звучали эти строки последнего отцовского письма.




О матери он тоже часто думал, но как-то проще, мельче и будничнее. Раза три ездил к ней, каждый месяц посылал деньги, хотя она и работала в колхозе. Она присылала письма редко, письма были скупые и бледные: сообщала о здоровье Егоровых сестер и родственников, которых Егор и не помнил, рассказывала о колхозных новостях, не всегда ему понятных, и обязательно звала в гости...




Прочитав письмо и медленно складывая листок, Егор заметил любопытствующий взгляд Сашича.




От мамы, - сказал он." В гости зовет... Вот женюсь, получу квартиру и перевезу ее к себе.




Я т-тоже хочу.




Жениться?




Н-ну зачем!"смутится Сашич." Мать привезти




Егор положил конверт на тумбочку - не забыть ответить.




Только моя не поедет, - сказал он.




А м-моя тоже.




Они взглянули друг на друга и рассмеялись.




Ребята где" - спросил Егор.




Семен в красном уголке телевизор смотрит. Леонид принес книги, - Саша показал на увесистый перевязанный бечевкой тюк, - и куда-то унесся. А я вот..." Он смущенно умолк, посмотрел на Егора и медленно произнес: - 3-зина приходила..." П-помог-га убраться.




Егор молчал, выжидая.




Саша раздумывал, сказать ли о выходке Семена. Сказать, наверное, было нужно. Но говорить было неприятно: это походило на ябедничанье. Но ведь Семен сделал подло, Зина будет думать плохо, и Егор, не зная, ничего ей не объяснит.




С-семен ей т-тут ляпнул, что вы из-за Фроси...




А она?




А она сказала: наплевать - и ушла.




Наплевать?




Да. Н-на Фрэсю. И ушла.




Егору хотелось расспрашивать дальше: как она зашла сюда, что сказала, что делала, как ушла, - расспрашивать он не стал. Разложил на столе свои бумаги и уткнулся в них. Саша видел, что он расстроился. Егор написал по верхнему краю тетрадного листа: "Подготовка к экзаменам", - подчеркнул раз, подчеркнул еще, го,ом принялся разрисовывать бук-сочки и бессмысленные треугольнички и квадратики. Лицо его было спокойным, только чуть топорщились и вздрагивали неровные густые брови. Красноватая, обожженная на щеках и скулах кожа от зеленого абажура казалась побледневшей.




Саша пожалел бригадира. Это он из-за Зины. И зачем было говорить" Может, обошлось бы...




Егор резко поднял голову.




Ты что... смотришь на меня?




Т-так...




' Ну так, так ладно... Буду спать." Он решительно собрал все бумаги, разобрал постель, завел будильник." Пораньше надо встать.




Егор улегся, закрыл глаза и задышал тихо и мерно. Саша выключил верхний свет и, соорудив из газеты большой колпак, надел его на настольную лампу. В комнате стало полутемно. Саша всмотрелся в лицо Егора и заметил, что он не спит. Все так же вздрагивали брови...
Поделиться с друзьями:
Сделать сайт бесплатно можно на Инфо.Сайт - это создание сайтов, разработка и раскрутка сайта.

www.инфо.сайт

Яндекс.Метрика