Поиск

Введите ключевое слово, и нажмите Enter

1. Глава первая

Апрель 24 Воскресенье

Фрося Федорова валялась на кровати в своей комнате. Впрочем, комната была вовсе не своя. Фрося жила у подруги. За это приходилось платить полтораста целковых в месяц. Нинель говорила, что так велит ее мать. Требует. Мать, полуслепая и глухая старуха, целыми днями безвылазно сидела в кухне и, если Нинель не удосуживалась ее покормить, безропотно голодала.

Был вечер. Серые апрельские сумерки заволакивали комнату.

Фрося покосилась на висевшее в простенке меж маленькими квадратными окнами зеркало ("Трумо", - говорила Нинель) и увидела свое отражение. На бледном лице выделялись надломленные брови и полные подкрашенные губы. Фрося любила свое лицо. Сейчас оно было блеклым и скучным, как у сломанной, выброшенной куклы. Всякий из цеховых приятелей подивился бы, взглянув в эти минуты на лихую красавицу Фросю: куда подевались зовущий блеск ее глаз, дерзкий прищур ресниц, упругость литого тела! Потускнела, размякла, сникла... Хмурясь, Фрося куснула губу и отвернулась От зеркала.

В сенях хлопнула дверь, кто-то завозился, вытирая ноги. Фрося не шевельнулась. Без стука, по-домашнему, вошел, задевая плечами косяки, Илья Груздев, сталевар, Фросин ухажер. И опять она не шевельнулась, не пригласила раздеться, присесть, только вздохнула:
- Пришел?..
- Вот он я! - бодро пробасил Груздев." Ты чего валяешься?
- Не шуми.
- Уж не захворала ли? - без тревоги, скорее с насмешечкой поинтересовался Илья." Ну, что молчишь?
- Об жизни думаю, - вяло откликнулась Фрося.
- Ха, министр какой! Пойдем лучше в кино, культурно отдохнем. Или давай в ресторан.
- Вались-ка ты, Илья... подальше.

Он было присел на край кровати, потянул к ней ручищи, Фрося сказала только с<ну", Илья неловко закашлялся и встал.
- Свободный же вечер-то, - пробормотал он.
- Значит, рукам можно волю давать?
- Я не к тому... Пойдем, что ли?
- Сказано тебе, - отрезала Фрося и вдруг смешливо повела глазами, улыбнулась: - Ну, сядь, мальчишечка, на стульчик, посиди. Вот так. А кепочку-то снять надо. Отдохни. Вон конфету съешь, пошарь в сахарнице. - Илья потянулся к сахарнице. - Нашел? Ну и проваливай. Все.

Опять хлопнула дверь о сенях, тоненько застучали каблучки. Вошла Нинель. С порога зорко оглядела Илью и Фросю, взметнула жирно-черные ресницы, пропела:
- О, у нас гость?
- Иди, иди, Илья! - напомнила Фрося, глядя в потолок.
- Ну, отчего же? Сиди, Ильюша. - У Нинель было хорошее настроение. - Какую мне штучку достали, Фрося, сейчас покажу! - Стянув пальто, она развернула какой-то сверточек и начала снимать платье." Отвернись, Ильюша... Совсем по дешевке. Перлон - первый сорт.

Натянув прозрачную блузку, она вертелась у зеркала. Илья в смущении засопел и заворочался на стуле
- Ты никуда не торопишься" - через плечо спросила у него Нинель, поправляя свои ярко-желтые волосы." Сходи принеси пивка.
- К чему это? - сердито сказала Фрося.
- Ничего, немножко. Обновку обмоем. Пойди, Ильюша. Авоську вот возьми.

Илья ушел.
- Ты что это? - холодно спросила Нинель. - Не в настроении?

Фрося не ответила. В ней закипала злость. "Поцапаемся мы с ней, - сладко подумала она." Не сегодня, так завтра, все равно поцапаемся".

Подруги они были липовые. Фрося даже не знала толком, кем работает Нина Хлопова в заводоуправлении. Они познакомились в клубе на танцах. Нинель все присматривалась к разбитной и, казалось ей, во многом опытной Фросе. Она надеялась найти в ней поддержку в жизни, веселой и нескромной, и потому перетащила к себе. А Фрося, рабочая деваха, крановщица, что она искала? Ее не столько манил домашний уют, сколько надоели казенные порядки и размеренность общежитского быта. Вот и перешла жить к Нинке.
- Встань, - сказала Нинель, - хлеба надо нарезать. Или, может, ты ревнуешь?

Фросе не хотелось даже просто изобразить презрение.
- Нинка, - лениво сказала она, - а вот сейчас все про полеты на Луну да на Марс пишут. Тебя туда запузырить, что бы ты стала делать?

Нинель фыркнула:
- Нашла дуру! С какой бы стати я полетела?
- Вот именно.
- Ты с чего это сегодня философствуешь?
- Так. На сердце пусто. Надоело всё. Пиво надоело, тряпки твои, Илья - всё.
- Распустила нюни. Пиво, тряпки! А для чего тогда жить? Конечно, мечтать надо не о таких тряпках и не о пиве. Шампанское! Нейлон!.. Но пока-то этого нет. Я бы на твоем месте давно какого-нибудь хозяйственника окрутила. Вот тогда бы и не ныла.
- А что мне толку от того хозяйственника?
- Да побольше, чем от Ильи. Надо же чего-то ь жизни достичь. Достигнешь - тогда живи спокойно, наслаждайся. Только было бы чем... Слышала я, кто-то у тебя в цехе есть?
- Нет никого.
- Как это нет? Шагалов какой-то. Инженер?
- Сталевар. Да не мой он, сторонится. Не нашего полета птица.

Нинель пренебрежительно скривилась:
- Опять сталевар!

Вернулся Илья, нагруженный покупками.
- Боже мой, весь "Гастроном" закупил! - Нинель запорхала вокруг стола. - Ильюша. ты знаешь такого - Шагалова?

Илья перестал раздеваться.
- Егора-то? - Он бросил настороженный взгляд на Фросю. - Зачем понадобился?
- Хочу роман закрутить. - Нинель игриво коснулась плечиком Ильи.
- Неподходящий он для романов. И нечего тут о нем болтать.
- Ревну-уешь, - пропела Нинель." Ну, давайте к столу!

2. Глава вторая

Апрель 25 Понедельник

Телефон заливался настойчиво и требовательно. Сашич оглянулся: бригадир был занят у печи со сменным мастером. Сашич не любил и боялся разговаривать по телефону. Но сейчас трубку взял.
- Н-ну? - как всегда, сильно заикаясь, спросил он.
- Саша? - веселым тенорком вскрикнул в трубке секретарь цехового комсомольского бюро Петр Орляшкин. - Я из завкома говорю. Давай сюда твоего Егора Емельяновича.
- Еммельянович занят.
- Какой там к черту занят! Государственное дело. Зови! Плясать будет твой Шагалов.
- А ч-что?
- Зови, говорят тебе! Все вместе, всей бригадой запляшете.
- С-сейчас...

Сашич, иначе Саша Цветаев, неуверенно и грустно потоптался, затем мелкой рысцой побежал к печи. Даже торопясь, даже думая только о том, что вот надо позвать к телефону своего бригадира для какого-то важного разговора, оя все же не мог хоть и мельком не полюбоваться чистотой на родной рабочей площадке и плакатом, сообщавшим: "Здесь работает бригада сталевара Е. Е. Шагалова, которая соревнуется за звание коллектива коммунистического труда".

Еще издали он попытался закричать:
- Ег-rop Ем-м-мель...
- К телефону, что ли" - деловито осведомился Егор и, не дожидаясь ответа, прошагал к будке широко и четко.
- "Ну" - хмуря брови, спросил он в трубку также, как и подручный, только строже, нетерпеливее.
- Го-го! - восторженно откликнулась трубка. - Шагалов! Здорово! Я из завкома. Пляши, брат: у меня для тебя сюрпризище. Вот тут на столе такой документ лежит: твоей бригаде присвоено звание коммунистической. Митинговать будем!

Трубка долго молчала. И тут и там.
- Алло! Шагалов!.. Ты что, не слышишь?
- Не будем, - сказал Егор.
- Что, что?
- Не будем митинговать.
- Это почему?
- А потому. Никакого такого звания бригада не принимает.
- "Да ты в уме".. Ты вот что. Ты такими словами поосторожней... Понимаешь, что говоришь?
- Раз говорю - понимаю.

Трубка опять долго молчала. Потом Петр Орляшкин, уже сердясь, но все же сдерживая сердитость, сменившую недоумение, сказал:
- Вот что. Зайди-ка сюда. Сейчас. И Зиночку с собой прихвати, Ярцеву.
- Сейчас - работа. Не могу.

Большой, сильной рукой Егор Шагалов вдавил трубку в развилки телефонного рычага.
- Зиночку! Она Зиночка для меня. Для вас - Зинаида..."

Он еще подержал руку на телефонной трубке, потом повернулся к щиту автоматического управления, уставился на стрелки приборов и вспоминал и не мог вспомнить, зачем они ему понадобились. Озабоченно и недовольно поскребывая щеку, он шагнул за порожек будки, и вдруг в лицо ударила вспышка фотокорреспондентского "блитца". Почти инстинктивно Егор прикрыл лицо рукой и тут же услышал добродушное:
- Поздно, товарищ Шагалов. Портрет уже..." Длинный, худой человек с лицом, покрытым веселыми морщинками, щелкнул пальцами." Сюжет: "Знатный сталевар замышляет новый рывок вперед".

Егор насторожился.
- Это по какому случаю?
- Фотограф - из городской газеты, Егор знал его - насмешливо сощурился.
- Будто не догадываетесь? По случаю присвоения... Решение уже принято.

Егор досадливо поморщился, бросил взгляд по сторонам и мягко, но решительно взял корреспондента за локоть.
- На минутку. Тут такое дело..." Он замялся." Ошибка произошла. Никакого звания у нашей бригады нет. И пока не будет.
- Позвольте! - встрепенулся корреспондент.
- Точно говорю: ошибка.
- Ну, это нетрудно проверить.
- Не надо проверять." Егор отвернулся." Что я, врать буду?

Корреспондент задумался: человек сметливый, повидавший на своем газетном веку всех и всякого, он, видимо, начинал что-то понимать. Склонил голову набок, опять прищурился:
- Значит, и к парторгу ходить не стоит?
- Не стоит. - Егор улыбнулся и уже благодарно пожал локоть корреспондента.
- Хм... Интересно, - сам себе сказал тот и протянул сталевару узкую, с пожелтевшими кончиками пальцев руку. - Ну, ладно. Поживем - усидим: может, когда-нибудь и пригодится снимок.
- Когда-нибудь, может, - кивнул Егор." Счастливо вам...

Скоро в цехе появился Орляшкин. Не торопясь, он шел прямо к третьему мартену, где работала бригада Шагалова. Юное лицо его казалось невозмутимым: Петя Орляшкин частенько старался напустить на себя этакую непроницаемость, подражая придуманному им самим идеалу руководителя. Дело портили только ярко-рыжие вихры, беспорядочно, так сказать, взволнованно, торчащие из-под кепки.

Шла доводка стали, и Егор, как говорили в цехе, "висел на заслонке". Именно в эти минуты в конечном счете решалась судьба плавки. Десятки тонн расплавленного металла дрожали и бились, яростно взбулькивая, в громадной ванне печи, и от умения и сноровки бригадира и его подручных зависело сейчас качество стали. Металл уже покорялся сталевару, но еще не покорился, и Егора, как всегда, охватило тревожное и счастливое возбуждение борца, готовящегося к последнему, решающему броску.

Внешне Егор был спокоен. Лишь быстрее обычного двигался, резче и повелительнее были жесты, и почти не подымались на лоб прикрепленные к козырьку старенькой, прожженной кепки синие защитные очки. Егор то подходил к смотровому глазку, вглядываясь в слепящую кипень металла и в свод печи, то устремлялся к пульту, то брался за лопату и в каждый момент оказывался там, где был всего нужнее. Время от времени, не от нужды, а так, по привычке, бросал он подручным короткое, хлесткое: "Ходи бегом!" - бригада и без того "ходила бегом", несуетливо, но сноровисто делая все, что полагалось.

Леонид Черных, первый подручный Егора, высокий, сутуловатый парень, тот, казалось, работает даже с ленцой, нехотя, однако все движения его были строго рассчитаны, ни одного шага он не делал зря. Второй подручный, коротконогий, краснолицый Семен Уваров, случалось, и топтался на месте без толку, зато мгновение спустя наверстывал упущенное, обнаруживая при этом хватку медведя - существа на вид неуклюжего, а на деле не только сильного, но и стремительного. Сашич не отставал от старших.

Комсорг невольно залюбовался ребятами и подумал уже с теплотой: "Нет, просто погорячился парень!"

А бригада словно и не замечала Петра Орляшки-на. Тогда Петр подошел к Егору и, легонько тронув за рукав, крикнул, чтобы перекрыть шум:
- После смены - в красный уголок, всей бригадой!
- Есть! - ответил Шагалов, но в его голосе Орляшкин уловил недовольство.

А Егор, уже отвернувшись от Петра, закричал:
- Сашич, давай экспрессом в экспресс!

Это значило, что Саше Цветаеву надо галопом мчаться в экспресс-лабораторию с пробой металла.

Орляшкин подождал, не обратится ли Егор к нему, но тот ушел к приборам, и Петр, постояв еще с минуту, побрел от печи.

В красном уголке сидели двое: Петр Орляшкин и секретарь партийной организации цеха Домна Илларионовна Поликанова, крупная, грузная женщина, на вид лет пятидесяти. Сталевары задерживались в душевой.

Орляшкин начинал нервничать. Он не знал, как поведет себя Поликанова. Полгода назад, когда его выдвигали секретарем цехового комсомольского бюро, Домна Илларионовна сказала:

Парень боевой, задорный. А какая дрянь в нем есть, на высоком месте ее быстрее выдует. Ума наберется" дельным человеком станет.

С тех пор Петр повсечасно ощущал на себе тягостную для него опеку. Она была тягостной потому, что Домна Илларионовна ничем ее не выказывала. Она не подставляла ему на каждом шагу руку для помощи, не стремилась подсказывать, что надо сделать в том или ином случае, мало вмешивалась в его дела. Она, казалось, только наблюдала. Все время Петру чудилось, что взгляд Домны направлен в его душу и высматривает, много ли осталось там дряни, о которой она когда-то говорила. Поликанова как будто бросила его с лодки в воду и смотрела: выплывет или нет? А он думал: протянет руку или нет? А может, сам выплыву".. Он побаивался ее и храбрился.

Домна пришла на завод лет тридцать назад курносой бойкой девчушкой и начала свой многотрудный путь рассыльной заводоуправления. В семнадцать лет с оным заводоуправлением она рассталась и надела рабочие брезентовые рукавицы - вачеги; в двадцать четыре она стала второй в мире, после знаменитой тагильской Фаины Шаруновой, женщиной-горновой. И ее обласкали слаза и почет, но коварной была эта ласка. Совсем не женский труд горнового подорвал здоровье лихой девахи. Вмешались врачи. Рабочие послали Поликанову на профсоюзную работу. В доменный цех она больше не заглядывала. Просилась на фронт, окончила курсы медицинских сестер - никуда ее не пустили.

А после войны коммунисты мартеновского цеха избрали Домну секретарем своей организации.

Когда Петя Орляшкин после техникума появился на заводе, Домну овевала уже новая слава, какая приходит в рабочих коллективах к небольшим, но настоящим партийным руководителям, полюбившимся сердцу людей. Потому Орляшкин и уважал Домну Илларионовну и побаивался ее.

Сейчас, рассказав ей о своей неприятной и непонятной беседе с Шагаловым, комсорг помолчал, выжидательно глядя на Поликанову. Домна Илларионовна тоже молчала. Петр легонько побарабанил пальцами по подлокотнику деревянного кресла, на котором сидел, закинув ногу на ногу, и спросил осторожно, скрывая нетерпение:
- Ну, и что же будем делать. Домна Илларионовна?

Поликанова притушила папиросу, подперла щеку кулаком и с чуть приметной покровительственной усмешкой глухим, хрипловатым голосом Ответила:
- А ничего не будем делать.
- То есть как?
- А так. Вот побеседуешь с ними, выяснишь их точку - там видно будет. - И добавила как будто о чем-то совсем неважном: - Как я понимаю, Егор на своем будет стоять. Он такой.

Дверь распахнулась.
- Можно?

На пороге появилась высокая, статная и строгая Зина Ярцева, заместитель Орляшкина по комсомольскому бюро.
- Вот, привела, - кивнула она через плечо и улыбнулась; улыбка получилась натянутой, жалкой." Шучу, конечно, сами пришли, - поспешила добавить Зина. Человек в цехе недавний, вчерашняя школьница, она все еще не знала толком, как себя тут вести, смущалась и нервничала.

Следом за ней вошла вся бригада Шагалова. Настороженные и возбужденные - наверное, в душевой поспорили - сталевары уселись на узком деревянном диване возле стены у входа.
- Ну, ладно, не в гости пришли, - кинула им Поликанова, - давайте за один стол.

Нехотя, вразвалку, ребята перешли к столу, накрытому красным сукном, сели трудно, за один конец, подальше от начальства; только Сашич остался на диванчике, в уголке.

Не по форме стол, круглый бы надо, - попытался сострить Леонид Черных.

Разговор вначале не вязался: не тот, видно, тон взял Орляшкин. Официальными, из газетных передовиц взятыми фразами он начал толковать о том, какое значение имеет соревнование за право именоваться бригадами коммунистического труда и какая это высокая честь - носить столь почетное звание. И непонятно и очень странно, сказал он, почему бригадир передовой бригады от этой славной чести ток высокомерно сегодня отказался.

Орляшкин кончил. Все молчали.
- Ну что же вы, ребята" - огорченно и обеспо-коенно спросила Зина Ярцева. - Выскажитесь! - В глазах ее были недоумение и укор.
- А мы лекции и нотации привыкли выслушивать молча, - отпарировал Черных.
- Какие лекции - нахмурилась Зина и, взглянув на Орляшкина, смутилась.
- Зазнались, ребятки! - будто сам себе, едко молвил Петр.

Тут встал Егор Шагалов.
- Наоборот! - обрезал он Орляшкина." Что касается лекций. Черных, по-моему, правильно сказал. К вашему сведению, мы бригадой выписываем и читаем и "Правду", и "Комсомольскую правду", и две областные газеты. Ну, не каждый из нас, но Леонид-то Черных вполне сумеет выдать такую же лекцию, как товарищ Орляшкин. Коли уж собрались дело обсуждать, давайте дело обсуждать.
- Ну вот и толкуй о деле, - усмехнулась Домна.
- А что толковать? Орляшкин все сказал." Егор сел.

Опять наступила заминка. Вытянув перед собой руки и сцепив крупные, сильные пальцы, Егор уставился в окно. Неровные темные брови сомкнулись над курносым носом. Леонид Черных почти весело и почти издеваясь смотрел на комсорга. Семен Уваров надулся и краснел. Сашич встревоженно поглядывал то на бригадира, то на парторга.
- Ты, Егор, не кочевряжься, - тихо сказала Поликанова. - Выскажи свою точку. Почему от звания отказываешься, объясни.

Не отрывая взгляда от окна и не расцепляя пальцев, Егор вздохнул, потом внимательно посмотрел на Домну.
- Ладно. Скажу. Вот тут Петр... товарищ Орляшкин тут бросил реплику насчет зазнайства. А я сказал: "Наоборот". В этом все и дело. Нас называют передовой бригадой. Это верно. Если говорить о производственных показателях. Ну, только это, как говорится, не потолок. Съомы стали у нас даже немного выше обязательств. Экономию имеем. Учимся. Ну, только... в общем, не зазнались мы, наоборот: считаем, не заслужили звания, которое нам хотят присвоить или там присвоили авансом. С учебой у нас пока... ну, неважно. С культурой - тоже. Да и по производственным показателям - ну, жмем, ну и что? Надо что-то такое... особое... чтобы люди сказали: вот это действительно по-коммунистически. И чтобы мы сами почувствовали. Чтобы сами... Ну, а такого у нас еще нет. Вот она, моя точка зрения.

Не умел Егор Шагалов выступать. Леонид Черных болезненно поморщился. Зато Саша Цветаев, чуть приоткрыв рот и уставившись на бригадира влюбленными глазами, сам того не замечая, кивол и кивал головой.

Семен Уваров решительно поднял руку. Домна кивнула ему: "Давай".
- Мне вот тоже непонятно, - начал Семен, по-прежнему краснея и уставясь в стол. - Звание, значит, присвоили всей бригаде. Так я понимаю" - поднял он голову." А почему тогда один бригадир единолично отказывается от этого законного почета?
- Вот-вот! - почуяв поддержку, встрепенулся Петр Орляшкин." Мнение рядовых членов бригады очень важно.
- Потому, - выкрикнул Леонид Черных, - что Шагалову в "коммунистическом звании" важно первое слово, а Семену Уварову только второе - "звание?!
- Ты к Шагалову в адвокаты записался? - повернулся к Леониду Петр.
- А ты сказал: тебе мнение рядовых важно, - я и высказался.
- Ну, ладно, по порядку, по порядку, - нахмурился Орляшкин.
- Ты подожди, - обернулся к Леониду и Уваров, - ты словами не играй. Давай no-нашенскому. Соревнуемся за коммунистическую бригаду, да? А разве это по-коммунистически - единолично решать? Вот ответьте.
- Я ж и говорю: мы этого звания еще не заслужили, не готовы к нему, - уже усмехаясь, ответил Шагалов. - Я первый не заслужил... А если напрямик о тебе... Ь общем, если хочешь, проголосуем. Бригадой. Ведь толковали в душевой...

Зина Ярце рванулась вперед.
- Петр, дай я скажу... Гоша, - она подняла на Егора огорченные, почти умоляющие глаза, - как же это так? Ну кого вы тут с Леонидом строите из себя? Вед-, этс же не вы говорите - кто-то другой говорит. Вы не такие.
- Ага, мы ряженые, - кивнул Леонид, - сценку из пьесы играем.

Глаза Зины мгновенно посуровели, блеснули нехорошо. Это с ней бывало: добрая, чуть растерянная, внезапно сожмется, ощетинится, как стальной еж.
- Ну и прекратите эту игру! Для вас, может быть, игра, а для нас для всех - великое священное дело. И не мешайте тогда, отойдите в сторону. - Щеки ее разрумянились. Суровым взглядом Зина глянула на парторга цеха, широким, почти мужским движением поправила негустые растрепавшиеся волосы. Добавила: - Вот. Я кончила.

В это время Сашич услышал, как его шепотом позвал кто-то от двери. Он оглянулся: там маячила крановщица Фрося Федорова.




За что она его так? - тихонько спросила Фрося.




3-з-за... п-п-по...




Пока Сашич силился ответить, сзади к Фросе подошел Илья Груздев.




Плюнь, Фросенька, не наше это дело. Тут, понимаешь, передовики, им слава и почет, а нам с тобой - в сторонку. - Здоровенной своей рукой он обхватил ее за плечи.




Отойди, ухажер! - Фрося резко сбросила руку Ильи.




Закройте дверь! - прикрикнул Орляшкин. Егор сидел с темным лицом Сказал:




Давайте кончать. Этак до ерунды договоримся." Голос у него сел. Егор поперхнулся." Никчемушный разговор. Лучше разойтись.




Опять все молчали. Вдруг слышен стал глухой рокот цеха за стенами и полом. Пронзительно и жалобно вскрикнул паровоз за окном.




Поликанова хлопнула тяжелой ладонью по столу.




Что ж, кончать разговор - так кончать. Только я бы не сказала, что был он никчем>шный. Отчего же? Кчемушный, вполне. Не во всем, конечно, разобрались, ну, так ведь не сразу..." Повернулась к Егору: - Смотри, бригадир, много на себя взял, - чтобы ноги не подогнулись. А пока все. Как говорится, до дому, до хаты. Стройной колонной.




Стройной колонны не получилось. Домой возвращались хмурые, и у всех было ощущение не то какой-то недоговоренности, не тэ утраты чего-то.




Пообедав е столовой, уже подходили к общежитию, когда их нагнала Зина.




Ты куда?




К вам... К тебе, Гоша. Пойдем в кино сходим? В широкоэкранном новая картина... Вы, ребята, не пойдете?




Вон как повернула! Час назад что говорила? А теперь... Извиниться, что ли, хочет? А какие тут извинения! И настроения-то для кино никакого. Отказаться? Совсем рассоримся... Егор мялся, не зная, что ответить. Ребята, поняв эту заминку пэ-своему, без лишних слов удалились восвояси.




Что, не хочется" - заглянула Зина в глаза Его-РУ-




Он пожал плечами.




Что ж, идем... Ты хоть поела?




Конечно. Я быстро домой слетала - и за тобой. Егор только кивнул, промолчал. Молчала и Зина,




лишь изредка внимательно посматривала на него на ходу; похоже было, ей очень хотелось сейчас влезть в его душу, понять все, что там творится, и, наверное, навести порядок.




А порядок в Егоровой душе действительно был нарушен. Поволновался он сегодня изрядно. И сейчас еще волновался, переживал и, может быть, не признаваясь в этом себе, сомневался, верно ли поступил. А на Зину злился. Как это она? "Не мешайте, отойдите в сторону". Кому не мешать? Как отойти в сторону? И кто сказал - Зина!.. Сколько они с ней знакомы? Полгода. А ведь еще ни разу он на нее по-настоящему не сердился. Казалось, что такого никогда и не будет. Разве мог он сердиться на свою "снежинку?!




Снежинка"... С едкой грустью он вспомнил тот, казалось, вовсе не далекий день. Комитет комсомола организовал большую лыжную вылазку. Сразу на трех автобусах выехали с лыжами за город. В автобусе, где сидел Егор, вертелась (будто в кожаной подушке оказалась игла) какая-то "посторонняя". Она ничего не знала о заводских делах, но все знала о подробностях быта заводского начальства. Когда все ссыпались с автобусной подножки, эта желтоволосая, с толстыми от помадного жира ресницами, подсеменила к Егору и плечиком коснулась его плеча.




А "кататься" - это обязательно на лыжах" Егор раза три хлопнул ресницами.




А как?!




Вы не видите: слева буфет?




Вы что, не позавтракали" Могу поделиться бутербродом.




Ах, вы шутите... Меня зовут Нинель. А вас? Егор криво улыбнулся и молча стал надевать лыжи.




Он долго бежал. Потом пошел плавным и спокойным скользящим шагом. Лыжная мазь была подобрана правильно. Километра через два он вышел к маленькой лесной заимке, притулившейся под высокой и длинной, похожей на тушу кита, горой, по льду пересек речку и ча1,ал подниматься в гору.




С горы всюду был виден лес, спокойно дремавший на увалах под пышным одеялом праздничной белизны. Широкая вымоина речной долины уходила вдаль и терялась там, заплутавшись в белесой дымке.




Сзади скрипнул снег. Егор обернулся - к нему на лыжах подходила высокая, статная девушка. Снег, опавший с деревьев, прикрывал ее плечи, а на лице, вокруг теплых чуть приоткрытых губ, серебрился иней... Она была похожа на снежинку.




Ну, и как" - неожиданно просто, словно по-приятельски, спросила девушка, становясь рядом и кивая под гору. - Будем спускаться?




Егор ответил с усмешкой:




Если не струсите.




Она вызывающе прищурилась. На него вдруг нахлынула смутная радость к удаль, он рванулся вперед, сильно оттолкнулся палками и помчался, рассекая воздух, захлебываясь морозом, приседая на чуть дрожащих от напряжения ногах. Съехал - хотел оглянуться, а девушка шла уже рядом и улыбалась. "Вот чертовка!" - уважительно подумал Егор.




А онз стремительно и легко побежала по некрутому склону долины к лесу.




Церемонные темные ели, засыпанные снегом, стерегли здесь тишину. Только поскрипывали лыжи. Пробежапи километра полтора, начался молодой ельник. Девушка остановилась, развязала шарф: "Уф-ф". Чуть склонив голову, глянула на Егора.




А ходите вы... ничего.




Ну, и вы... тоже.




Вокруг, среди молодых деревцев, разбежались волнистые, как дюны, снежные заносы. На них, вытянувшись, легли пепельно-голубые тени от елочек. Тонкая снежная пыль секла воздух и сверкала на солнце алмазными иголочками. Было слышно, как иголочки тоненько звенят. Гора, с которой лыжники съехали, за пеленой мельчайшей снежной пыли казалась не покатой, а отвесной, словно нарисованной. Все было очень чистым




Парень и девушка взглянули друг другу в глаза и смутились. Егор сказал:




Придется познакомиться. Егор Шагалов.




А я вас знаю, - улыбнулась девушка." Меня зовут Зина Ярцева.




Откуда знаете" - удивился Егор.




Так вы же в нашем цехе работаете.




Это в каком вашем? Я в мартене работаю.




Так и я в мартене! - Она рассмеялась, будто очень обрадовалась тому, какой он непонятливый.




"В нашем?!"добродушно передразнил Егор." Я уже три года в этом "нашем". А вы-то когда появились?




А я уже вторую неделю. В экспресс-лаборатории. Я вас несколько раз видела...




С того дня завязалась их дружба. А может, не лукавя, прямо сказать: любовь? Была она нежной и робкой, стыдилась не только людей - боялась самой себя. И все же рвалась наружу, трудно было ее сдержать. Когда изредка они бывали на танцах, Зина нарочно старалась танцевать побольше с другими парнями, танцевала и ждала, не могла дождаться, когда войдет она в круг вместе с Егором. А когда на работе прибегала к третьему мартену - всегда по делу, обязательно по делу! - говорила о пробах металла и шлака, об анализах, о завтрашнем совещании в комсомольском бюро ("Не забудьте, ребята, все приходите"), а сама ловила каждый взгляд, каждое движение Егора и радостно вспыхи-Еала, поймав, хоть мимолетно, лучик его внимания. Этих минут трепетно ждал и Егор, и сердце его замирало, когда рядом появлялась Зина.




Их все время тянуло друг к другу. И встречались они часто, но больше при товарищах в цехе, на собраниях, в столовой. Однажды как-то нечаянно" и не заметили как - свернула в сторонку гурьба ребят; они остались на вечерней улице одни, и вдруг им сделалось неловко, они застеснялись и всю дорогу до Зининого дома натужно обменивались фразами пустыми и глуповатыми.




Но потом, на следующий день и позже, их не покидало ощущение, будто они стали обладателями радостной и только им ведомой тайны. Ведь никто на свете не знал, к&л посмотрела на Егора Зина, когда прощалась, а они знали. Никому, совсем никому не известно, как пожал он Зине руку, а им известно. И к этим маленьким сокровенным тайнам, к этим взаимным открытиям их тянуло все больше и больше. Они стали ходить в кш-ю вдвоем, раза два были в театре, бродили по улицам.




Ни разу ни он, ни она ничего не сказали друг другу ни о дружбе, ни о любви. Эти чувства жили в них, но этих слов они стеснялись. Они говорили о работе, учебе, о событиях на заводе и о прочитанном, о международной жизни и о том, как хороша уральская природа, о море, которого никогда не видели, и о мелких неурядицах в быту - обо всем. И всэ было интересно, все приобретало какой-то особый смысл. Не всегда они соглашались друг с другом и тогда спорили. Егор казался добрее Зины, о людях судил благодушнее, на жизнь смотрел пошире. В Зине сохранилась еще детскость, сквозило нечто девчоночье. В суждениях ее переплетались восторженность и строгая непримиримость, принципиальное и чисто личное; что-то важное, главное она нередко путала с второстепенным.




Люди лгут, когда говорят, что любовь слепа и не видит недостатков. Она прекрасно их видит, но умеет прощать, а если надо, и бероться с ними. И споры, которые возникали между Егором и Зиной, были тоже формой взаимной борьбы и взаимного совершенствования. Однако до сегодняшнего дня эти споры касались, в общем, дел и вопросов не очень существенных. Сегодняшнее столкновение было по-настоящему принципиальным и большим. Так считал Егор.




Вот почему сейчас, размышляя о недавнем разговоре, он и сердился на Зину, и хотел и не мог ее понять, и ему казалось, что она в чем-то почему-то изменилась.




Так, молча, подошли они к кинотеатру. Егор купил билеты. До сеанса оставалось минут сорок. Они присели на деревянную скамеечку возле входа.




Так и будем молчать" - грустно улыбнулась Зина." Ты обижаешься на меня, да?




Она сказала это тихо и ласково. От ласковости этой стало еще больней и обидней. Такая близкая, почти родная - и ничего не поняла. Егор ответил нарочно грубовато:




Это за что" Что на одной балалайке с Орляшки-ным играла?




То есть... Почему на балалайке?




Ну, в одну дуду дудела.




Я не понимаю... О серьезных вещах - и так... Неужели до тебя все-таки не дошло, что ты действительно не прав"




А до тебя, что не прав Петр и ты вместе с ним.




Нет, Егор." Она придвинулась к нему. Она не хотела ссоры." Нет, не прав именно ты. Подумал ты о других" Вот у бригады Валухина такое же звание, у Солодовникова. Они его заслужили" Или им неправильно присвоили, тоже надо было отказаться?




Солодовникову надо было. Валухин - другое. Валухина я уважаю, парень правильный, у него дух настоящий. А Солодовникову рано присвоили.




Но ведь есть какая-то мерка. Выполнили они обязательства - им присвоили. Вы тоже выполнили.




"Выполнили", "выполнили"! А там записано: воспитывать в себе качества человека коммунистического общества. Вот мы с Леонидом...




Что ты ссылаешься на Леонида? Хоть парень он и неплохой, ему лишь бы фокус какой-нибудь выкинуть, позабавиться. Вот он и держит твою сторону.




При чем тут "моя сторона"? У нас одна точка зрения. Если хочешь знать..." И сокрушенно махнул рукой: - Э, что толковать? Пошли лучше лимонаду выпьем." Он встал.




Зина тоже встала, но не за ним, не покорно, а с вызовом.




Нет. Давай договорим до конца. В кино мы всегда успеем. Хоть на следующий сеанс. Хоть завтра. Давай выясним...




Хватит, Зина." Он был очень уж зол." Ничего не буду я выяснять. Пошли в кино. Если вообще пойдем.




Я же сказала...




в




Ну, я один пойду.




Да?! - взметнула она ресницы и тут же опустила их; ресницы дрогнули." Пожалуйста..." Круто повернувшись, легким стремительным шагом Зина ушла прочь.




Егор сел растерянный. Ушла! Что же это? Пропасть между ними вдруг раскрылась, что ли" Ушла... Сразу он не мог понять, как и почему это случилось, кто из них виноват. Еще бушевали обида и боль, к ним примешивались недоумение, растерянность, горечь. Он снял шляпу и склонился, ероша волосы.




И чего ты с ней возишься, дорогой товарищ передовик" - услышал он насмешливо-вкрадчивый голос.




Егор поднял голову. Рядом сидела Фрося Федорова. Усмешка чуть скривила ее губы, надломила разлетные брови.




Нашел из-за кого голову терять!




А тебе что! Какое, собственно, дело?




Спышала я, - не обращая внимания на вопрос, продолжала Фрося, - сегодня слышала, как она тебя костерила при партийном начальстве. И сейчас видела: закатила сцену. Все воспитывает?




Тебе-то что, говорю!




Как что? Да я же к тебе сердцем припаянная. Будто не знаешь?




Она сказала это все с той же усмешкой, будто шутя. Но Егор знал: не шутит, правду говорит. Многие в цехе вздыхали по этой уже избалованной своей красотой, нагловатой, но работящей и вовсе не глупой девахе. А она вздыхала по Егору, не скрываясь, смотрела на него влюбленными глазами, ходила за ним. В прошлом году объяснялись, подвыпив на дружеской вечеринке. Сурово обошелся с ней тогда Егор, но она его не выбросила из своего сердца, держит крепко.




Фрося придвинулась вплотную, взяла его под руку, прижалась.




Пойдем-ка лучше со мной, погуляем, потолкуем. Егор не грубо, но решительно высвободил руку.




О чем же мы с тобой толковать будем?




К примеру, о любви.




Нет, Фрося, нам с тобой, такая тема не подойдет.




Она не сдавалась.




Ну, хоть в кино пригласи, бесчувственный! Пропадает же у тебя билет, знаю.




Что стоило Егору настоять на своем, отказаться? Знал бы, что из этого получится, - ни за что бы не пошел. Говорят: черт попутал. Вот и тут, ввинтился в душу какой-то подлый бес, подсуфлировал.




Сагитировала. Все равно настроение паршивое. Пошли...




Фрося подхватила его под руку.




Не знал, не видел Егор, что из-за угла в это время стремительно вышла Зина: чутох успокоившись, она решила вернуться. Погорячились оба - надо помириться. Выйдя из-за угла, она сразу же самых первых увидела их. Так вот почему Егор шел с ней на ссору! Зина закусила губу и метнулась обратно...




В зале Фрося сникла, сделалась молчаливой, во время сеанса больше смотрела не на экран, а втихомолку на Егора. Егор почувствовал, как она прильнула к нему плечом, услышал ласковый и жалобный, как мольба, шепот:




Егорушка!




Или показалось ему? Егор отодвинулся. Он думал о ссоре с Зиной. На сердце было гадко. Ёле досидел до конца сеанса.




По дороге оба молчали. Потом Егор сказал:




Ты, Фрося, больше ко мне не подходи. Я Зину люблю.




Уж и "не подходи"! Не запретишь. А Зиночке твоей я глаза повыбиваю.




Только тронь...




Навстречу им шел пьяный Илья Груздев. Гнусавя с перепоя, он пел лихую хулиганскую:




Мы по улице идем. Свою политику ведем: Через дом ворота мажем. Через два окошки бьем!




Хорош! - качнул головой Егор." Что не следишь за ним?




Сдался он мне!..




Илья, подойдя к ним вплотную, удивленно вытаращил глаза, потом набычился и пошел грудью на Фросю.




А, зазнобушка моя, нашла себе хахаля? В шляпе человек, при галстуке - значит, хорош, да? А я без шляпы, да? А ты...




Семен Уваров дремал на кровати, а Леонид Черных корпел над своими студенческими тетрадями, когда, как-то не по-своему шагая, в комнату вошел Егор. Налил из графина полный стакан воды, выпил. Устало сел на кровать, попросил:




Леня, выйди на улицу, там Илюха Груздев лежит, помочь надо. Влепил я ему...




Семен сразу открыл глаза:




Упек парня?




"Как это угораздило" - нахмурился Леонид.




Девушку он очень похабно оскорбил.




Зину?!




Да нет. Там... одну... Пойди.




Леонид поднялся, натянул кепку, у двери остановился, покачал головой:




Эх, боксерская твоя душа!.. Пойдем, Семен." И вышел, оставив дверь открытой.

3. Глава третья



Апрель 26, вторник




BL от, говорят, апрель - расчудесный солнечный ме-Щш сяц: весна! Не знаю, как там в других краях, а у нас, на Урале, не всегда. Пасмурным был у нас апрель 1960 года. Пасмурным было и это утро, когда, поднявшись ни свет ни заря, Леня Черных ушел из общежития, оставив товарищей спящими. Пусть их: поспать лишний часок после столь бурного дня людям очень даже полезно. А ему, Лене, позволить себе такую роскошь некогда. Дел много - значит, и спать надо поменьше. Человек из тех, что не прочь побалагурить, он нередко говорил:




Эх, люблю я, братцы, поспать!




И действительно, очень любил, потому что на занятие это отводил в сутки не более пяти-шести часов.




Худощавый, сутуловатый, взъерошенный, он казался кисло-печальным. Причиной тому были, наверное, глаза - большие, влажные, с поволокой. Они были




в




посажены чуть раскосо на угловатом узком лице и смотрели на мир с задумчивой рассеянностью. Но печальным Леня вовсе не был. Печаль, говорил он, вредно влияет на пищеварение. Вообще Леня признавал у себя лишь один "вещественный" недостаток: левая нога у него от рождения была немного короче правой, он это очень переживал, из-за этого и в армии не служил и всячески старался, чтобы недостаток этот был неприметнее.




На заводе его знали почти все, но лишь немногие ведали, каков он есть на самом деле, этот двадцатидвухлетний парень Леня Черных.




Взять хотя бы трудовой стаж - сплошная непоняти-ца и непостоянство.




Сын крупного инженера, он после десятилетки пошел в ученики лаборанта на пластмассовый завод. Может, с отметками подзаело? Ничего подобного. Все десять лет ходил в отличниках и вполне бы вытянул на золотую медаль, да характер подвел: еле-еле натянули за поведение четверку.




Проработав среди химиков год, Леня внезапно подал заявление об уходе, чем очень огорчил заведующего лабораторией. Однако удержать его не удалось, и уже через два дня парень работал электромонтером в научно-исследовательском институте. Потом он трудился слесарем, затем канавным, - так называют рабочих на "канаве" в литейном пролете мартеновского цеха, а поступив заочно на физико-математический факультет университета, упросил взять его в подручные к сталевару и спустя не так уж много времени стал в бригаде вторым человеком.




Работал Черных хорошо, люди говорили: отлично, но многим все же казался человеком неполноценным и несерьезным: на собраниях не выступал, все отделывался шуточками, в общественной работе метался от одного к другому, деньгами сорил, тратя их то на книги, то на фотопринадлежности, то на угощение многочисленных "шапочных" приятелей. Долго не могли понять его и в заводской библиотеке: кроме необходимых учебников - Леонид учился уже на втором курсе физмата, - в его формуляре странно перемежались произведения классиков художественной литературы и сочинения никому не ведомых ботаников, книги о металлосплавах и пособия по черчению, медицинские справочники и труды геохимиков. Никакой системы!




Однако так только казалось. На самом деле была и система, была и цель. К ней он шел упорно все последние годы. О ней у нас будет еще разговор.




И даже это сырое, промозглое утро не пропало для Леонида даром. К заводу он вышел с фотоаппаратом" специально, чтобы потренироваться на снимках в пасмурную погоду. Ему и это было нужно.




Леонид устроился возле памятника, что возвышался против входа на завод.




От заводской площади в три стороны уходили широкие улицы-аллеи. Деревья еще не распустили листву и стояли голые. Высокие, многоэтажные дома в серой непогоди выглядели угрюмо и скучно. Тускло лоснились брусчатка мостовой и асфальт тротуаров. Дым из труб упирался в тяжко нависшие над городом облака.




И все же в воздухе жила весна. Теплый ветерок наносил вместе с дымной гарью запах далекого пробуждающегося леса. Непривычно ласкал обоняние аромат набухающих почек. Великий Маляр - природа вытащила на улицы и обычных маляров. Дома покрывались свежей краской.




Появились первые трамваи, еще полупустые и торопливые. Сначала одиночками и парами, потом группами начал двигаться к проходным завода рабочий люд. Живой поток становился все гуще.




Еще издали Леонид увидел Шагалова. Внешностью своей Егор был не очень приметен. Среднего роста, широкоплечий, с молодецким вихром над бровью - таких, как он, на заводе не пересчитать. Правда, был в его серых, с рыжеватой искрой глазах особый огонек, но загорался он не всегда, вернее, не всегда и не все могли поймать этот упорный, временами злой, всегда жаркий блеск в глазах Егора Шагалова. И походка была своя, постоянная, легкая, энергичная - спортивная. Подождав, когда бригадир подойдет поближе, Леонид окликнул:




Егор!.. Эй, Шагалов!




Шагалов" Где" - встрепенулась какая-то напомаженная, с жирно-черными ресницами желтоволосая девица. Леонид, на ходу галантно тронув ее за плечико, ринулся мимо.




Егор!




Шагалов хмуро глянул на него из-под темных бровей и, не останавливаясь, проворчал:




Фотоаппаратиком развлекаешься... Как в третьей смене, конечно, не слышал?




Леонид, конечно, не слышал и потому удостоен был сердито-укоряющего взгляда.




Смену принимали во время заправки печи. Егор, облазив печь, внимательно просмотрел плавильный журнал и, оборотясь к Сидорову, пожилому костлявому сталевару, насупился,




Опять, Тимофеич, минут двадцать ты потерял. Ведь договаривались: совмещать заправку надо с доводкой.




Сидоров тоже нахмурился и, пощипывая косматую бровь, пробурчал:




Это уж ты совмещай, я к такому непривычный. Доводка так доводка, а то, гляди, и в анализ не попадешь.




Егор сердито хмыкнул и пригрозил:




Ладно, в следующий раз к доводке угадаю. Хоть ночью, а приду. Вот и посмотришь, попадем в анализ или нет." Пододвинул журнал." Расписывайся!




Тимофеич вынул из нагрудного кармана огрызок химического карандаша, послюнявил его, тщательно вывел свою фамилию и поставил точку. Только после этого ответил Егору:




Ты-то попадешь. А меня не учи." Потом смягчился, у глаз залучились морщинки." Так, значит, отказываешься, говорят, от звания?




Отказался.




Смотри, как бы не побили, хоть и боксер. Галя-мов смену мне сдавал - злится. Фокусничает, говорит, Шагалов. Теперь, говорит, и нам звание задержат. Выходит, обижаешь ты людей" - Лучиков у глаз Тимофеича стало еще больше.




Это обида полезная, - сказал Егор.




Ну, смотри, - посерьезнел старик." Только чтобы на самого себя обиды не было, чтобы это от чистого сердца шло. Тогда ладно делаешь, правильно. Вот так." И, приподняв кепку, вновь надвинул ее на лоб - попрощался.




Когда - еще год с лишним назад - на заводе зашумели о соревновании за право называться бригадами коммунистическвго труда, в цехе долго ломали голову над составом бригад третьей печи. Да и не только третьей.




Печь одна - бригад несколько. А бригады разные, даже очень.




На третьей печи три сталевара: Шагалов, Сидоров, Галямов. Шагалов рвет на горячих режимах, совмещает операции и всегда впереди. Старик Сидоров ведет печь умеренно, весь технологический процесс у




а




него разбит на клеточки. Сталевар "древней" выучки, добросовестный, но не торопкий, он как будто и не плох у печи: хозяйственный, точный, знающий, но медлителен и в новом робок - хуже не придумаешь. Закир Галямов старателен, но молод, зелен, неопытен.




Как тут биться за наивысшие показатели" Нужна Шагалову скоростная плавка, а он примет от Сидорова такую, что только-только уложиться в график, ни десятка лишних минут не выжмешь.




Разные бригады, разные смены, разные мастера.




Удачно сложилось дело только на первой печи да, пожалуй, на четвертой. Там бригады подобрались ровные, со схожим почерком, с одной заботой. И обязательства взяли ровные.




А у Егора Шагалова получилась изрядная заминка. Его бригада тоже хотела соревноваться за звание коммунистической. А ему сказали: нет, ничего пока не получится, рановато, не доросли... Это почему ж не доросли" А потому, не в бирюльки собрались играть - за высокое звание биться, а печь попзет в средненьких... Ну и чтс же, ну и будем ее тянуть, выводить в передовые! Нет, милые, сначала докажите, что имеете право соревноваться за коммунистическое звание. Так вот мы и будем. Кто это мы" Мы - бригада Шагалова... То есть как бригада? Одна? А остальные"..




Где ты, Шагалов, видел такое, чтобы на мартене одна бригада могла работать независимо от другой" сказал ему Абросимов, начальник цеха." Это, брат, чистейшая утопия.




Действительно, как тут будешь независимым, если работаешь вместе с другими на одном агрегате, если очень часто одну и ту же плавку ведут по очереди две бригады? И как точно учесть, какая бригада и сколько сэкономила топлива и присадочных материалов" Или вот межремонтный период. Понятно, что чем дольше печь обходится без ремонта, тем лучше. Ты будешь холить и беречь мартен, а кто-то махнет на него рукой - и вышла печь из строя раньше времени, и полетели кувырком твои лучшие намерения и гордые твои обязательства.




А кто говорит: независимо" - возразил Абросимову Шагалов." Очень даже зависимо. Только мы от своих обязательств не отступим. Пусть другие тянутся.




А как не потянутся?




А на то и в борьбу вступаем. Потянем. Можете вы мне поверить?




Абросимов предложил Егору другое: перейти на четвертый мартен. Слабоват там сталевар Солодовников, а бригада у него боевая. И мартен передовой.




Вы меня за кого считаете" - угрюмо спросил Егор.




Наотрез?




Наотрез.




Такой был разгозор.




...Егор, а потом и Леонид Черных после смены оставались на час, другой, чтобы побыть в бригаде За-кира Галямова, или приходили пораньше, в смену Сидорова. Они помогали советом и делом. Сменный мастер с длинной и смешной фамилией - Заверти-хайло, - молодой и самолюбивый, поначалу едва не встретил их в штыки: вмешательство в дела своей смены он расценил как подрыв собственного авторитета. Он даже пожаловался на Шагалова начальнику цеха. Абросимов жалоб не любил. Он вызвал ша-галовского сменного мастера Зуйкова и при Завер-тихайло сказал ему:




Слушай, Борис Иванович, ты бы посмотрел, как там Шагалов других ребят уму-разуму учит, да заодно и коллегу своего Завертихайло подучил. Только вежливо: он человек обидчивый...




Егорова тактика оказапась-таки правильной. Бригада Закира с каждым месяцем набирала темп. Сидорова постепенно'поджимали с двух сторон.




С осени в бригаде Галямозэ начали учиться все - по обязательству. Леня Черных решил приобщить ребят к театральному искусству. В пятьдесят девятом году это было модно и даже почти обязательно для соревнующихся - ходить в театр побригадно. Леня, объявив "великий культпоход", приноровил его к пересменке и купил восемь билетов на две бригады.,




Шла комедия Мячина "Размолвка". Пьеса была молодежная, о рабочих и студентах.




Смотри-ка, хоть стихами говорят, а складно, - удивился Семен Уваров.




Дура некультурная! - усмехнулся Егор." А мы еще за звание боремся...




И про любовь там хорошо, да?




Подходящая пьеса. Только я на нее всей кучей больше не пойду, - сказал Галямов.




Это почему" - удивился Леонид." Обязались культуру повышать - надо ходить.




А я не для повышения пойду, я для удовольствия, с девушкой пойду.




Однако именно Галямов написал в многотиражную газету заметку о коллективном посещении театра и призвал других последовать этому примеру. А может, насчет призыва позаботились сотрудники редакции" Кто знает!




А Егор однажды в душевой сказал:




Какой же это, к черту, коммунизм, если мы, ребята, и стихов даже не понимаем...




Тогда никто не сообразил, к чему этот суровый, мрачноватый парень заговорил о поэзии.




В начале зимы бригады третьего мартена приблизились к уровню своих производственных обязательств. В январе соседям - бригадам первого и четвертого мартенов - присвоили звание коммунистических. Был митинг, были речи. Просили выступить Егора" он отказался. Дали слово Закиру Галямову. Закир приветствовал товарищей и сказал, что третий мартен не подведет и добьется съема одиннадцати тонн стали.




В феврале бригада Егора добилась одиннадцати тонн. В марте перевыполнила обязательство. В апреле дела пошли еще лучше. И вот ей присвоили звание бригады коммунистического труда.




. .И от этого долгожданного звания Егор отказался!




Об отказе Егора от звания в цехе судили по-разному. Солодовников, сталевэр с четвертой печи, встретившись накоротке с Федором Валухиным, прежде всего поинтересовался:




Слышал, что Шагалов выкинул?




Со званием-то? Слышал.




Солодовников поджал губы и нахмурил пряменькие подбритые брози. Его бригада, как и Валухина, еще с января носила звание коммунистической. В отказе ШагалоЕа от звания было что-то непонятное и потому тревожное.




Фордыбачится человек, - сказал Солодовников." Подкапывается под кого, что ли, или так фасон нагоняет.




Глаза Федора Валухина сделались злыми, толстые губы надулись.




Чушь ведь городишь! - Ас чего тогда он?




Душа, выходит, не принимает. А вот почему - другой вопрос.




Что "с чего", что "почему" - один пирог, - вмешался старший канавный Куренных." Не хочет легкого звания.




в




Что значит "легкого" - обиделся Солодовников." Ишь ты!




А то, что хочет Шагалов пройти через все трудности, тогда и звание вроде будет почетней.




Солодовников не сдавался:




Условия-то соревнования он выполнил. Что же еще?




Тут дело не только в условиях соревнования. Тут высшая математика души!




Еще чего... математика!




...Шла завалка. Егор был прикован к печи. Потом ему показалось, что печь холодновата. Он быстро, почти бегом, пошел в будку управления и вдруг замер: оттуда выходила Зина. Увидела ли она его? Должно быть, увидела: выше вскинула голову, выпрямилась и прошла мимо. Взглядом Егор спросил у Леонида: зачем приходила?




Понимаешь, напел ей уже кто-то. Спрашивала, с кем ты вчера подрался и почему.




Ну?




Ну, я сказал. Не подрался, говорю, - Шагалов только на ринге дерется, - а провел воспитательную работу с несознательным человеком. С Груздевым, сказал, потому что она все равно узнает, с кем.




Ну?




Что занукал! Вот и все. А потом она тебя увидела" и шмыг...




Этого Егор и боялся - что узнает Зина. Это было самое неприятное. И как тут объяснишь ей? Если бы не было Фроси... Круги, не крути - из-за нее дрался. Конечно, будь любая девушка... Ну, Фрося, ну и что? Вот так и объясню. Напрямик. Что ж, конечно, виноват, но хоть четверть вины возьми на себя и ты, Зинуша...




На завалке сэкономили только пятнадцать минут. Егор ворчал:




Могли бы раньше начать, если б Сидороз чело-' веком был." И пожаловался Леониду: - Упрям старый бес! А ведь прекрасно знает, что на совмещении выгадать можно.




Не хочет, - пожал плечами Леонид." Дело тут не в знании - в характере, в умонастроении. Что революция нужна, многие знали, а делали разве все? Так и тут.




Да ведь это нынче прописная истина, что операции совмещать надо.




Что бога нет - тоже прописная истина. А откуда народ в церкви берется?




Вразвалочку подошел Семен Уваров, подмигнул.




Нынче опять вперед вырвемся.




Почему так решил?




Семен оглянулся по сторонам, будто кто-то мог его подслушать в неумолчном шуме цеха, и сообщил:




Нам-то на завалку прессованная шихта досталась. Так? А теперь пресс встал. Галямову шихта обычная пойдет.




Чему же ты радуешься?




А как же! У нас-то прессованная. А им-то...




Рабочий класс называется! - Егор повернулся к Леониду"Топай в копровый. Все-таки слесарь, механик. Соображаешь. Подмогни им.




Подмогнуть можно. Исчезаю...




Еще издали Егор заметил Поликанову и Орляшкина. И раньше они появлялись у мартенов вместе, ничего особенного в этом не было, но на этот раз Егора кольнуло предчувствие неприятности.




Домна Илларионовна и Петр долго стояли у печи, I наблюдая за работой. Подошел Зуйков, взглянул в глазок мартена, пошел в будку управления, к при-tc^4>*. tio^w стало неловко, что он делает вид, 1 будто не замечает парторга. Поздоровался.




Ну, как дела, Шагалов"




Плохие дела, Домна Илларионовна.




Что-то не пойму." Домна кивнула на "молнию", сообщавшую о вчерашней скоростной плавке бригады." Вроде неплохие.




Позавчера такие же были. И раньше тоже. Будто и резервов нет.




Домна прищурилась настороженно.




О каких резервах толкуешь?




Вам известно: о кислороде.




Пустая ведь речь-то пока, Егор, сам знаешь.




Не знаю.




Он сказал это напористо, упрямо. На самом деле, конечно, знал: кислорода на заводе не хватает. В первую очередь его дают в доменный цех. Уже давно идут об этом разговоры и споры, в совнархозе обсуждали, толкуют о строительстве второй кислородной установки, но с места дело не двигается.




Он мне все уши пропел с кислородом, - вставил Орляшкин." Вообще-то верно ставит вопрос, в общезаводском масштабе.




А толку" - разом вскипел Егор." Тут всех надо взбудоражить. А ты хоть на бюро обсудил, в райком обратился?




Ну, ты не особенно, Шагалов, кипятись! - Петр сразу сделался официальным, холодным." На комитете, наверное, другое вначале будем обсуждать. Слышали, Домна Илларионовна? Этот герзй вчера драку учинил. Избил Груздева.




Егор наблюдал за Домной. Похоже было, что это для нее не новость. И, должно быть, ей не понравился этот переход Орляшкина от кислорода к драке. Домна вопросительно взглянула на Шагалова.




Хоть не избил, но дал подходяще, - угрюмо признался Егор." За дело.




Поликанова хмыкнула.




Известно, без причины ничего не бывает... Ну, ладно, тебе сменный мастер что-то маячит, иди." Она направилась к соседнему, второму мартену.




Мы к этому еще вернемся, - пообещал Орляшкин и двинулся за Поликановой.




К кислороду тоже вернемся! - вслед ему крикнул Егор.




Сашич нагнал Попиканову




Д-домна Ил-ларионовна..." Он заикался сильнее обычного. Ш-шагалов, ч-честное с-слово, н-не в-в-ви...




Ты, Саша, петь умеешь" - участливо спросила Поликанова.




А ч-что?




Ты больше пой. И вообще все слова произноси нараспев. Заикаться перестанешь.




Д-д-да" - Так и не закрыв рта, Сашич смотрел в спину уходящей Поликановой.




Илья Груздев тоже заметил парторга издали и теперь мрачно орудовал у печи. На лице его синел кровоподтек. Поликанова подошла, поздоровалась, крепко, по-мужски, пожав руку, спросила, не скрывая насмешки:




Это кто же тебя украсил?




Зашибся, - потупился Илья." Споткнулся да вдарился.




Все так же усмехаясь, Домна повернулась к Ор-ляшкину.




Видишь? А ты мне что нагородил" - И неласково похлопала Груздева по плечу." Поменьше пить, Илья(надо, тогда не будешь спотыкаться.




К Зине Орляшкин заходил в лабораторию еще утром. Что, разве она не знает? Вчера вечером Илью притащили ребята из бригады Шагалова. Люди видели, как Егор его бил. Нет-нет, именно Шага-




в




лов... Вот-вот, разобраться... Это поручается ей. Можно еще кого-нибудь привлечь из комсомольцев, вроде комиссии. А какие меры принимать, там будет видно.




Зина растерялась. Егор - и такое!.. Неужели напился? Этого за ним никогда не замечалось. И ведь он в общем выдержанный. Может, так сильно расстроился после вчерашней ссоры? Но при чем же здесь Илья".. Эх, Гоша, Гоша!..




Она подумала, не перепоручить ли дело кому-нибудь? Но почти тут же уличила себя: а сама, значит, боишься? Он же все-таки близкий тебе человек, ты его лучше знаешь, скорее разберешься во всем, что случилось. Если бы, например, он был твоим мужем... Зина только подумала это - сердце замерло, ей сделалось жарко. И вдруг кольнуло: а Фрося? Как же Зина после вчерашнего подойдет к Егору? А так вот и подойдет. Скажет: "У меня поручение - поговорить с тобой. Хочется тебе этого или нет, а придется. Расскажи, как все произошло". И он расскажет. А вдруг не станет? Наверное, очень у него на душе скверно. И подрался потому, что было скверно. И нужно ему умное, теплое слово... Вот пусть попробует от Фроси такое получить!




Зина металась. Ей и хотелось встретиться с Егором и было страшно. Онэ пошла к Леониду, но из беседы с ним ничего не вышло. Балагур! Да и Егор помешал: подошел некстати. Может, порасспросить Илью".. Нет, уж, голубушка, не виляй. Шагай-ка прямо к своему Егору.




Она хотела поговорить с ним сразу же после работы, но потом раздумала: все получится наспех и сухо Надо по-дружески, в спокойной, "мирной" обстановке. Дома, пообедав, взялась за чтение - не читалось, все поглядывала на часы. То казалось: пора, то сомневалась: рано. Пошла в общежитие часов в шесть.




У комнаты, где жил Егор с товарищами, Зина остановилась удивленная: из-за двери доносилось чье-то пение. Голос был вроде знакомый, а слова - странные:




А тепе ерь повс-есим, ту ут, Бу-удет хо-орошо!




Зина постучалась.




М-можно.




Это был Саша Цветаев. Он стоял на тумбочке без рубахи, в майке, худенький. В руках был молоток: Саша пристраивал над кроватью портрет Горького.




Ты, Цвегик, что здесь делаешь?




У-устра-аиваюсь, - пропел Саша, и его узкое личико расплылось в улыбке.




Постой, постой... ты же не в общежитии живешь, ты у тетки.




Жи-ил." Саша упорно пел." Тепе-ерь сю-юда, сю-урпри-изом.




Зина огляделась. Действительно, появилась новая кровать. Значит, Саша переселился.




В общежитие его звали давно. Саша отказывался:




Я с завода все равно уйду. Я временный. Зачем же место занимать? Другим, которые постоянные, пригодится.




В город он приехал из глухого Висимского района. Отца не знал: в 1942 году, когда родился, отец ею, сержант Цветаев, водитель танка, сгорел в боевой машине. Саша рос тихим, конфузливым, одиноким. Мать жалела его, баловала сколько могла, и когда у мальчонки появилась страсть к лепке, горячо и слепо поверила, что из ее "Цветика" вырастет художник. Со слезами, с бесчисленными наказами и объемистой корзиной гостинцев отпустила она Саш/ после восьмого класса в город. Там жила ее сестра, Сашина тетка, и там было художественное училище.




В училище Сашу не приняли: срезался по рисованию. Недоумевал:




Так я для того и приехал, чтобы научиться.




Способностей не хватает, одаренности.




А дома все говорили, что очень способный. Больше Саши огорчилась за него тетка. Впрочем,




горевала она недолго и уже на следующий день предложила отвезти его обратно к матери. Тут-то она и столкнулась с "норовом" своего замухрышистого племянника. Уперся - ни в какую. Своего, сказал, добьюсь. Не сейчас, так через год, не через год, так позднее. А быть нахлебником тоже не пожелал. Пошел искать работу. Прежде всего заявился на завод художественного литья. Очень уж хотелось пристроиться поближе к ремеслу, которое так звало его к себе. Не приняли и тут: квалификации у Саши никакой не было, а брать его разнорабочим при этаком хлипком обличье кадровикам не захотелось. Су-нупся он в другое место, в третье - всюду отказ. Совсем пал Саша духом, но однажды на глаза попалось объявление о дополнительном наборе в ремесленное училище при металлургическом заводе.




Это был последний якорек, за который можно было уцепиться. Саша набрался решимости и, как сам говорил, нахальства, Когда он заявил, что хочет учиться на сталевара, на него посмотрели очень критически. Саша немедленно пошел в наступление:




Х-хлипкий, д-да" - вызывающе спросил он.




Да не больно могутный, - улыбнулся заместитель директора училища.




Н-ничего, - почти высокомерно сказал Саша." Д-д-дз-вад-цатый в-век.




Что-что?




Я г-говорю, двадцатый век: н-надо б-больше г-головой работать, ч-чем другими местами, и н-не-обязательно быть сильным,




Ишь ты, философ-утопист! - посмеялось начальство, но в училище Сашу зачислило.




Ремесленный курс наук изучал он хотя и старательно, но неохотно: не мог забыть о своей мечте После училища он попал в бригаду Шагалова и убедился, что работать у печи, особенно подручному, больше приходится все же не только головой. Рубахи расползались от соленого, едучего пота. Его звали в общежитие. Отказывался:




Нет, все равно уйду. Я на этом заводе временный.




А незаметно для себя стал завзятым сталеплавильщиком. Не оттого, что вдруг полюбил огневую хлопотную работу сталевара. Полюбил Шагалова Увидел в нем не то отца, не то старшего брата, не то еще кого - только за него готов был отдать хоть душу.




И вот вчера, после разговора в красном уголке, пробрался к заместителю директора завода, а сегодня получил записку к коменданту общежития и - до свидания, тетя, здравствуйте, ребята! Он полагал, что если вся бригада станет жить вместе, Егору будет и легче и приятнее.




Ребят еще не было, ушли кто куда: Леонид в техническую библиотеку, Семен как будто в школу, Егор задержизался, видимо, на тренировке. "Во вторник у него тренировки не бывает, - вспомнила Зина, - значит, где-то в другом месте".




П-правда, здесь будет хорошо" - Саша ткнул молотком в место, уготованное им для портрета.




Очень хорошо! - согласилась Зина." Давай я тебе помогу." Она задорно шлепнула по боксерской "груше", висевшей возле Егоровой кровати." И вместе проведем уборку. Генеральную!




В |




А е-вот сюда." Сашич показал на лустую стену над кроватью Семена Уварова, - к-картину повесим. Я уже п-приглядел в м-магазине. Т-только дорого. Но мь; с-сложимся.




Я бы принесла вам вышивку "Три богатыря", да ведь вы не возьмете. Скажете: не девочки!




Н-не поэтому, - улыбнулся Сашич, - а п-пото-му, что нас не три, а ч-четыре богатыря.




Зина взглянула на его тщедушную фигурку и рассмеялась. С Цветиком было совсем легко и просто. Про Егора она даже как будто забыла. Словно и не ради него пришла.




Вчетвером, к-когда мы будем все вместе, - сказал Сашич задумчиво, - н-нам станет лучше. Т-так мне кажется. Еще бы хорошо к-какой-нибудь случай подвернулся Вот я ч-читал, на одном заводе ч-члены бригады отдали своему товарищу к-кожу. Об-бварился. В-вот бы и нам, как в книгах. Н-не обязательно, конечно, к-кожу. Вообще п-помочь к-кому-нибудь, н-незаметно.




Смешной ты. Цветик, - улыбнулась Зина и сказала наставительно: - Коммунистические отношения сказываются прежде всего в труде. Это всюду пишут




Н-ну, в т-труде мы, к-конечно, стараемся. Толь-го Егор г-говорит. .




Зина нахмурилась и перебила:




Заболтались мы с тобой. Где ведро у вас взять? Пол помыть...




Раскрасневшаяся Зина вовсю орудовала мокрой тряпкой, когда в комнату ввалился Семен Уваров.




Ого! Хозяйка объявилась... И Цветаев тут? Ты, Цветаев, что тут делаешь".. Переселился? Хм. Тесновато, пожалуй, будет... А это кто, ты настряпал" - Семен увидел расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Забава!.. А получается ничего. С меня можешь слепить? Потом в музей куда-нибудь приткнем. Тебе слава, и мне почет. Да" - Он расхохотался.




Ты вот что, Уваров, вынеси-ка ведро да принеси чистой воды, - сказала Зина." Давай-давай, быстро!




Хм, распоряжается." С удивлением Семен покрутил головой, но ведро взял и вышел.




Потом Зина заставила его наводить порядок на книжной полке. Полка была большая, в четыре ряда. Ее соорудили Егор с Леонидом. Книг они покупали много, особенно Леонид. Он даже приобрел четырехтомный "Толковый словарь русского языка". "Выхваляются", - кривился Семен. Семен книжного обилия не понимал и не любил. Он признавал только приключенческую литературу, щекотавшую его ленивые нервы. Почему-то особенно заинтересовал его "снежный человек". Когда в журнале "Уральский следопыт" появилась повесть "Брат Гули-Бьябо-ня", Семен чуть ли не впервые в жизни отправился в библиотеку. Леонид тоже прочел повесть и сказал, что это антинаучная чушь. Семен обиделся: "Как это чушь? Ты смотри лучше, написано же: записки студента. Записки - это значит фактически". Ему объяснили, что записки - выдумка, всего-навсего литературный прием. Это обидело его еще больше, и он совсем потерял веру в литературу выдумка!




Кое-как рассовав книги на полке, Семен удобно устроился на кровати и пустился в рассуждения:




Это ты хорошо придумала - уборку. Надо, чтоб твой почин подхватили. Девчачье коммунистическое шефство. А" - Он чувствовал, что Зине это неприятно." Только вот не пойму я, Ярцева, принципиальный ты человек или нет. Вчера говорила: мы, бригада, значит, несознательные, и права нас надо лишить, а вот сегодня пол у нас вымыла, пыль вытираешь. Это почему?




3-заткнись, - мрачно посоветовал Саша.




Зачем же мне затыкаться? Я принципиально выясняю.




Много ты в принципах разбираешься! - не вытерпела наконец Зина." При чем это: вчерашний разговор - и уборка? Вчера мы, да, принципиально поспорили, а сегодня вот с Цветиком просто решили чистоту навести по поводу его новоселья.




На этом и помириться можно будет. С Егором-то.




Мы с Шагаловым не ссорились, - не очень уверенно сказала она." Поспорили о его позиции, ну, что ж, и еще будем спорить.




А что тут спорить? Правильно парторг сказала. Домна-то Илларионовна: кочевряжится Шагалов, зазнался.




Она этого не говорила, что зазнался. Это Орляшкин говорил.




Ну и Орляшкин. Тоже понимает, разбирается. А Шагалову, значит, что надо - лучше всех хочет быть, навыверт показать себя.




А что же в этом плохого - стремиться к лучшему? Если он видит какие-то недостатки в себе, в своих друзьях и хочет исправить их, что плохого в этом?




Зина и не смекнула, что начала повторять доводы самого Егора. А Семен смекнул.




Ну вот, - сказал он, - ты уже сама шагалов-ских слов нахваталась, под его голос запела.




Зина осеклась, не зная, как возразить. А Семен, видя ее растерянность, закусил удила, понесся:




Только зря ты это. По-товарищески тебе скажу. О вчерашнем знаешь? Из-за Фроси Федоровой он Груздева-то побил. А ты еще адвокатничаешь...




Она уцепилась за край кровати, потому что ее пошатнуло, и нагнулась, будто стирала пыль с низа тумбочки. Не хватало еще этого: и драка из-за Фроси. Вот оно что!




Ни за кого я не адвокатничаю, и на Фросю вашу мне наплевать, - чужим голосом сказала Зина, и хотя она согнулась в три погибели и лица не было видно, Семен понял, что голос не ее.




3-зина, я с-сам тут вытру, - предложил Сашич." М-мелет ч-человек, с-сам не з-знает что.




Пусть мелет, никого это не волнует, - чуть оправившись, ответила Зина. Она поднялась. Надо уходить. Надо немедленно уходить." Заработалась я у вас. Еще в кино хотела... До свидания, ребята.




Когда дверь за ней закрылась, Семен сказал натужно:




Хо-хо! - И подмигнул Саше." А сама побледнела.




С-сволочь ты! - только и нашел словечко Саша.




Домна Илларионовна сама пришла к Петру Ор-ляшкину. Грузно опустилась на широкий деревянный диван, закурила.




Что, комсорг, с Шагаловым думаешь делать?




Просто не знаю, Домна Илларионовна. Ведь принято решение. Теперь, что же, отменять его? Или как?




Ты о чем?




Да о Шагалове. Решение о звании, говорю, уже принято. А теперь что?




Фу ты! Опять он о бумажке... Я тебе совсем о другом. Замахнулся ты давеча насчет его драки, как теперь?




А, о драке! Вызовем на бюро и всыплем.




Так. А дальше?




А дальше - на собрание. И тоже протравим хорошенько. А что? Это же вдвойне ненормальное явление. Передовой рабочий, всюду его поднимают - и вдруг драку учинил.




А почему, знаешь?




Это - дело второе, факт тот, что он начал, он бил. Пусть и отвечает.




Так. А дальше?




Решат комсомольцы.




А что они решат?




Петр готов был разозлиться: что она, издевается над ним, игру какую-то ведет?




Что-то я вас не пойму, товарищ Поликанова.




Говоришь: комсомольцы решат. А что они решат, знаешь? Я вот знаю: собрание тебя не поддержит. Оно будет за Шагалова. Подумай-ка.




Об этом Петр уже думал. И боялся этого. Да, ребята могут сказать: так ему и надо, этому Груздеву, правильно сделал Егор! И едва ли их переубедишь... Но ведь все же Шагалов неправ. Не должен он был так поступать, не имел права идти на этот позор. А как это внушить ему, как внушить остальным и показать, что Шагалову вовсе не намерены потакать?




Как же быть. Домна Илларионовна" - тихо и совсем неофициально спросил Петр, ероша свои рыжие, совсем детские кудри.




А вот давай подумаем." Домна разминала новую папиросу...




...В тот же день она вызвала Егора к себе.




Он не знал толком, что ждет его там, за дверью партбюро, но за ручку взялся с уже опущенной, виноватой головой. Открыл дверь и вздрогнул: вместе с Домной Илларионовной в комнате был секретарь заводского парткома Белоусов, высокий, жилистый мужчина, на вид сухой и суровый. Он вышагивал по кабинету, на ходу читая вслух какой-то документ. Мельком взглянув на Егора, Белоусов сказал: "Входи, садись" - и продолжал свое дело. Поликанова курила, даже не обернулась.




В другое время Егор обязательно бы вслушался: в бумаге говорилось о строительстве кислородной установки. Но сейчас ему было не до того.




Белоусов дочитал бумагу, несколько раз задумчиво провел по тонкому, с горбинкой носу указательным пальцем и решительно направился к письменному столу.




Правильно задумано, - кивнул он Поликановой и, тщательно сложив лист, спрятал его в портфель." Сегодня же в горкоме начну разговор. Договорились?




Домна Илларионовна согласно закивала.




Ну вот, теперь дошел черед до меня, - подумал Егор, - сейчас примутся".




Но Белоусов и Поликанова как будто забыли о нем. Они начали говорить о занятиях в кружках политпросвещения, потом перекинулись на художественную самодеятельность и еще какие-то, кззалось Егору, пустяки.




Добро." Белоусов поднялся, и все в Егоре напряглось. Но Белоусов неожиданно сказал: - Вам тут поговорить о чем-то надо, толкуйте. Я в райком.




Он быстро вышел, даже не взглянув на Шагалова, и от этого на душе стало еще тревожнее и тоскливей. "Сговорились они о чем-то насчет меня. О чем"?




Садись, Егор, поближе." Домна Илларионовна сказала это негромко, усталым, домашним голосом.




Он пересел поближе. Она молчала, задумавшись, казалось, о чем-то далеком. Егор посматривал на нее и почему-то только сейчас рассмотрел, что на этой, всегда представлявшейся ему старой голове нет ни единого седого волоска, и лицо-то, в общем, молодое, почти без морщинок. Только под глазами нездоровый отек и болезненные темные круги. Да чуть приметно дергает щеку непрекращающийся нервный тик. "Устала, издергалась с нами", - грустно подумал Егор, ему вдруг стало жалко Поликанову и захотелось взять ее большую, тяжелую руку и сказать что-нибудь простое и теплое.




А уже через минуту он ежился, сжимался и корчился под жесткими и хлесткими словами Поликановой.




Он не ждал такого оборота. Он ощущал вину и ждал упреков и выговора. Но он не думал, что так виноват.




За драку Поликанова ругала его недолго. Это, сказала она, частность. Она обвиняла его в другом, большем и худшем.




Я ведь тебе, милый, не возражала, когда ты от, звания отказывался. Не готовы вы, говоришь. Можно согласиться. Но ты же эту свою неготовность на знамени написать хочешь. Смотрите, дескать, вот я не готовый к коммунистическому званию и этим горжусь. Греховностью, по-старому сказать, своей гордишься.




Егор сделал негодующее движение, но Домна остановила его коротким, энергичным жестом.




Ты уж пока помолчи... Именно так. Самокритику на себя навел и думаешь: герой. Мальчишка ты после этого, а не герой. Что ты этим хочешь сказать? А то, что вот какой я сознательный, все свои недостатки вижу и вслух говорю, что я плохой. А раз я это вам говорю, значит, я особенный, не как другие, значит, я хороший... Знаешь, чем это отдает, друг любезный? Гнилью и зазнайством. Правильно ведь Орляшкин говорил, что ты зазнался, только объяснить он это не сумел. Ну и, может, преувеличил. Но опасность такая есть. Посуди сам. Что толку от твоей самокритики" Мы плохие, к званию не готовы, значит, и подраться можно. Так ведь получается? А завтра: мы плохие, значит, и работать можно похуже" Мы еще до коммунизма не доросли, значит, волоки нас от него подальше.




Домна встала, будто не один Егор сидел перед ней, загорелась и говорила и говорила. Все громче, все напористей.




Давно Егор не был в таком положении. Ни в разговорах, ни в работе, ни на ринге. Он привык драться, бороться. А тут его били без малейшего сопротивления с его стороны. Обороняться он был бессилен. Еще смутно, расплывчато доходила до него правота парторга, но доходила. Только очень уж было обидно. Все-таки Домна перегибает палку. Ну, если он видит, что еще не дотянули. Дотягивать надо. А как" Может, верно говорится, что выше головы не, прыгнешь. Не прыгнешь? Зачем же тогда в соревнование ввязался? Выходит, и верно, разговоров ради" Сам жалуешься: топчемся на месте. А что сделал, чтобы двинуться вперед? А разве то, что отказался от звания, это не приказ себе идти вперед? Да, приказ! Но как взять новый рубеж"..




Медленно, вразнобой кружились мысли.




Рука Поликановой опустилась на его плечо.




Ну, вижу, подраскис ты, милый друг. Егор нехотя поднял голову, сказал уныло:




Да нет, не подраскис. Запутался немножко. Поразмыслить надо, что к чему.




Поразмыслить всегда полезно, - охотно откликнулась Домна." Для того и пилила тебя. Не столько, может, бранила, сколько на будущее предостерегала, авансом.




Она отошла в сторонку, молча стала у окна. Завод уже погрузился в сумерки, в синеве расплылись корпуса цехов. Но гул металлургической громады не стих, наоборот, стал явственней. Рядом с заводоуправлением прогромыхал железнодорожный состав. Мелконько задребезжало стекло в окне. Над доменным пыхнуло и мерно задрожало в небе зарево: должно быть, сливали шлак.




Поликанова повернулась к Егору.




Ладно, бригадир, ступай. Что зря сидеть! И у меня еще дела. Не впервой видимся, потолковать время будет. Так ведь?




Егор поднялся, нахмурясь, глянул в прищуренные глаза парторга и, сам того не ожидая, широко улыбнулся.




Так, Домна Илларионовна.




Он протянул ей руку, она ее крепко пожала.




А чего, дурак, улыбался" Миленьким захотел показаться"" злился и ругал себя Егор, и, конечно, несправедливо, потому что разве виноват человек, если вдруг, сам того не ожидая, улыбнулся другому? Видимо, просто глухая досада на все, что накатилась на Егора в эти дни, искала выхода и он готов был придраться к чему угодно, оттого и злился.




Егор не был силен в самоанализе и до последнего времени редко испытывал желание проникнуть в область собственных переживаний и чувств. Но в последнее время, наверное, уже с год, он с удивлением и смутным беспокойством стал замечать, что чувства его стали как бы острее, настойчивее, и, хотя по-прежнему не очень хотелось копаться в них, требовали приведения в ясность. Возможно, тут сказывалось влияние Зины и Леонида.




Хотя Егор и посмеивался над "интеллигентскими замашками" товарища, сам он незаметно перенимал у него какие-то качества и взгляды. И на само понятие "интеллигентности" взгляд Егора стал меняться после одного сердитого разговора с Леонидом.




Все эти сиволапые насмешечки над интеллигентностью, Егор, - сказал тогда Черных, - вреднейший пережиток. Даже совестно объяснять тебе такую простую истину, но я объясню. Насмешки эти родились еще в царскую пору. Хотя и тогда интеллигенты были разные. Были такие, как Пушкин, Аносов, Менделеев, Ульяновы. А были, конечно, и подпевалы, слуги капитализма. Вот на этих слуг и прислужников рабочий народ и вострил свой язык. А теперь на кого вострить, на своих же сынов" Вот у меня отец инженер, так он из потомственных рабочих. И любого нашего инженера или ученого возьми - он же наш, советский. И я считаю так: чем народ интеллигентнее, тем он сильнее.




Загибаешь. Рабочий класс побоку?




Чудак! Как же его побоку? Нет, конечно. Но сам-то рабочий клесс должен становиться все интеллигентнее, образованнее, больше головой работать, интеллектом. Ты вот кто? Самый чистокровный рабочий. А ведь ты тоже в институте учишься. Хватит терпения, так получишь диплом инженера. А как иначе? Коммунистическое общество - это общество интеллигентное. Делай вывод.




Конечно, не это полушутливое "делай вывод", вошедшее у Леонида в присказку-поговорку, заставляло Егора задумываться. Заставляли Леонидовы мысли, будоражившие непривычно и приятно.




Может быть, сам Егор и не заметил этого, но тяга к размышлениям появилась у него, пожалуй, с тех дней, когда он решил включиться в новое соревнование. Он привык делать все основательно, отдаваясь начатому целиком. Это было даже не привычкой, а потребностью души, чертой характера. И коли




он вступил в соревнование, ему уж надо было хорошенько разобраться в его целях, а поняв цель и отдав ей свое сердце, нельзя было не задуматься над самим собой, ибо в этом соревновании невозможно обойтись без самоконтроля.




В обязательствах бригады - а первой там стояла подпись Егора - среди других пунктов был один, такой же, как и другие, короткий, деловито-сухой




В




пункт, который жег и волновал его непрестанно. "Мы, - было написано там, - обязуемся воспитывать в себе качества людей с коммунистической моралью.




Пункт этот был стандартный: его с очень малыми изменениями можно было найти в тысячах обязательств десятков тысяч людей. Эти десятки тысяч людей, сознавая, что их нравственность с точки зрения будущего, за которое они борются, имеет изъяны, объявляли этим изъянам войну. Во имя грядущего они вступали в борьбу за собственную душу - десятки, а может, сотни тысяч людей одновременно. Пункт был стандартный, один на великое множество людей, но каждый из этого разноликого множества понимал и приноравливал его к себе по-своему. Конечно, среди них были и такие, что не очень-то задумывались над этим. Но уж тот, кто задумывался - тот старался, кто старался - тот задумывался.




Едва Зина выскочила из комнаты, ворча что-то себе под нос, ушел и Семен Уваров; Саша взялся за пластилин - не лепилось. Тогда он достал тетрадь, которую, кроме него, никто никогда не видел, и стал писать. Он четко вывел: "Вторник, 26 апреля 1960 года". Потом:




Сегодня я все-таки переехал в общежитие и, значит, стал еще ближе к Егору Емельяновичу. Он все-таки человек удивительный. Вот такие, как он, наверное, закрывали своим телом амбразуры дотов. Не сгоряча, а по разумению. И он очень хочет, чтобы все мы, чтобы и я и даже Семен Уваров стали такими же. Я чувствую, что сейчас ему очень трудно. Но он всю жизнь будет переть наперекор трудностям. Если бы мне..."




Тут распахнулась дверь, и вошел Егор. Он прищурился на свет и шагнул к столу.




Ну-ка, ну-ка, покажи!.. О брат, да ведь ты сталеваров сочиняешь! - Егор указывал на пластилиновую скульптурную группу." А Еедь хорошо у тебя получается! - Голубые, а в электрическом свете серые глаза Сашича обрадованно засияли." Полноценные металлурги! Постой..." Егор медленно огляделся, внимательно посмотрел на Сашу." Переехал?




Сашич, все так же сияя глазами, молча закивал.




Ну молодец! - Егор встал, прошелся по комнате, по-хозяйски придирчиво нажал в нескольких местах на матрац Сашиной кровати, заглянул в тумбочку, осторожно потрогал расставленные на подоконнике глиняные скульптурки." Очень хорошо, полная коллективизация. А как тетка?




Д-для вида п-поохала.




Надо будет тебе какую-нибудь полку сварганить для готовой продукции." Егор еще раз огляделся и ткнул в подоконник, на "продукцию"." Вот называют наше общежитие образцовым. А ведь нет. Видишь, у меня - "груша" боксерская. Леониду - чертежную доску надо поставить, да и мне тоже. Тебе - мастерскую надо. Тесно становится." Тут он подумал, что Саша может понять все это неправильно, и улыбнулся: - Зато весело. Верно?




В-верно, - неуверенно ответил Сашич и вздохнул:? Н-не получаются у меня сталевары.




Как не получаются? Очень даже похоже!




Н-не, Егор. Это п-плохо. В-вот я... Ой, забыл! Тебе же письмо.




Письмо было от матери. Егор взял конверт и задумчиво посмотрел на строчки неровных, крючковатых букв, написанных ломаным, совсем не женским почерком. Такой он был у мамы с детства или его поломала жизнь? Этого Егор не знал. Он только помнил, что руки мамы всегда были красные и жесткие, огрубевшие в черной работе. Мама была из крестьян. Однажды совсем еще маленький Егорка сказал ей, что руки у нее сильные, как у циркача. Все циркачи в его представлении были почти бо-гатырями. Мама улыбнулась и сказала, что они не сильные, они терпеливые, выносливые. "Руки эти, сыночек, землю пахали". "Руки" - удивился Егорка." Землю пашут трактором, а не руками". "Это ныне, а раньше вот ими пахали".




Деревня, куда Егорка ездил с мамой в гости к дедушке, ему не понравилась. Там было пусто и окучно. Он любил город и завод. Завод, где работал отец, с детства стал его мечтой. Егорка был еще совсем карапузом, когда отец взял его с собой в цех: мать была у дедушки, в детском садике неожиданно объявили карантин, Егорку не с кем было оставить. Уже шла война, но отца в армию не отпускали. Он работал в кузнечно-прессовом цехе.




В зыбком тумане воспоминаний детства отцовский цех остался самой яркой картиной. В громадной, гулко грохочущей каменной коробке пахло железом, колдовски играли всполохи нагревательных печей и матово сияли, как живые, то раскаляясь, то темнея, слитки стали. Стоя у махины парового молота, отец беззвучно, одними руками подавал команды своим подручным, те длинными клещами ворочали огненную поковку, отец нажимал на какой-то рычаг - и молот тяжко бил по слитку, слиток вздрагивал и плющился, и с него, как короста, сползала сизая чешуя окалины. В этом жарко грохочущем мире отец был как сказочный повелитель.




Когда он все-таки настоял, чтобы его отпустили на фронт, мать с детьми переехала в деревню. Деревня показалась Егорке еще более пустой и скучной. Было голодно. В маленькой деревенской кузнице, зарабатывая свои первые рубли, познал Егор и первую сладостную горечь рабочего пота и гордую радость покорения металла. Но какой жалкой выглядела эта допотопная кузница в сравнении с отцовским цехом, с мечтой Егора! Когда объявили набор в ремесленное училище, молодой Шагалов, не колеблясь, подал заявление, и мать сразу согласилась с ним: она понимала, что сына не удержать да' и не надо удерживать - ему идти дорогой отца.




Портрет отца, блеклую фронтовую фотографию, Егор держал на стене возле кровати всюду, где ни жил: в ремесленном, на частной квартире, в общежитии. Письма отца были его самой большой и сокровенной ценностью. Перечитывая, а больше вспоминая их на память, Егор заново, уже глазами созревающего человека, как бы разглядывал жизнь отца и понимал ее смысл, то, чеп сам отец объяснить ему не успел. "...А если доведется за родимую землю пасть, - писал он матери, - накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." Как светлое, торжественное заклятие звучали эти строки последнего отцовского письма.




О матери он тоже часто думал, но как-то проще, мельче и будничнее. Раза три ездил к ней, каждый месяц посылал деньги, хотя она и работала в колхозе. Она присылала письма редко, письма были скупые и бледные: сообщала о здоровье Егоровых сестер и родственников, которых Егор и не помнил, рассказывала о колхозных новостях, не всегда ему понятных, и обязательно звала в гости...




Прочитав письмо и медленно складывая листок, Егор заметил любопытствующий взгляд Сашича.




От мамы, - сказал он." В гости зовет... Вот женюсь, получу квартиру и перевезу ее к себе.




Я т-тоже хочу.




Жениться?




Н-ну зачем!"смутится Сашич." Мать привезти




Егор положил конверт на тумбочку - не забыть ответить.




Только моя не поедет, - сказал он.




А м-моя тоже.




Они взглянули друг на друга и рассмеялись.




Ребята где" - спросил Егор.




Семен в красном уголке телевизор смотрит. Леонид принес книги, - Саша показал на увесистый перевязанный бечевкой тюк, - и куда-то унесся. А я вот..." Он смущенно умолк, посмотрел на Егора и медленно произнес: - 3-зина приходила..." П-помог-га убраться.




Егор молчал, выжидая.




Саша раздумывал, сказать ли о выходке Семена. Сказать, наверное, было нужно. Но говорить было неприятно: это походило на ябедничанье. Но ведь Семен сделал подло, Зина будет думать плохо, и Егор, не зная, ничего ей не объяснит.




С-семен ей т-тут ляпнул, что вы из-за Фроси...




А она?




А она сказала: наплевать - и ушла.




Наплевать?




Да. Н-на Фрэсю. И ушла.




Егору хотелось расспрашивать дальше: как она зашла сюда, что сказала, что делала, как ушла, - расспрашивать он не стал. Разложил на столе свои бумаги и уткнулся в них. Саша видел, что он расстроился. Егор написал по верхнему краю тетрадного листа: "Подготовка к экзаменам", - подчеркнул раз, подчеркнул еще, го,ом принялся разрисовывать бук-сочки и бессмысленные треугольнички и квадратики. Лицо его было спокойным, только чуть топорщились и вздрагивали неровные густые брови. Красноватая, обожженная на щеках и скулах кожа от зеленого абажура казалась побледневшей.




Саша пожалел бригадира. Это он из-за Зины. И зачем было говорить" Может, обошлось бы...




Егор резко поднял голову.




Ты что... смотришь на меня?




Т-так...




' Ну так, так ладно... Буду спать." Он решительно собрал все бумаги, разобрал постель, завел будильник." Пораньше надо встать.




Егор улегся, закрыл глаза и задышал тихо и мерно. Саша выключил верхний свет и, соорудив из газеты большой колпак, надел его на настольную лампу. В комнате стало полутемно. Саша всмотрелся в лицо Егора и заметил, что он не спит. Все так же вздрагивали брови...

4. Глава четвертая



27 апреля, среда




Будильник зазвонил в пять. Егор проснулся мгновенно и привычным, точным движением руки, выброшенной из-под одеяла, нажал тормозную кнопку. Под рукой зашелестела бумага. Включив свет, Егор прочел написанное на листке: "Поставь звонило к моему уху на 6. Л. Ч.". Егор передвинул стрелку на шесть часов, завел пружину и переставил будильник на тумбочку Леонида.




Когда-нибудь да будет он воспет, этот скромный и заботливый работяга, неизменный помощник всех, кому досыта спать ие положено! В заводских и вузовских общежитиях, в квартирах рабочих и служащих, в спальнях ученых и государственных мужей - всюду вы найдете его. Озабоченно, торопливо, волнуясь, он стрекочет, покачивает, все покачивает свои не знающие устали нежные колесики, жалостливо отсчитывая секунды. Он не знает, на подвиг ли нам идти, на что-то скучное, нудное или на праздник любовного свидания, но он знает свой долг, и он не проспит, верный будиль-щик, бдительный и точный страж нашего времени.




Когда-нибудь да будет он воспет!..




В шесть Егор уже входил в цех. Приятно, почти сладко пахло гарью и железом. На четвертом мартене выдавали плавку.




Розоватые отсветы таяли на подкрановых балках и в стропилах крыши, и от этого казалось, что цех раздвинулся, вырос.




Сидоров, к удивлению Егора, встретил его не очень неласково.




Приперся, неспокойная душа" - И снизошел до улыбки." Учить будешь?




Тебя научишь! - с деланной шутливостью отмахнулся Егор." Просто пораньше пришел, все равно скоро смена.




Ладно уж, не финти. Ко времени угадал: раскисление веду, скоро выпускать буду." Тимофеич бросил взгляд на печь, на подручных, словно бы проверяя, все ли там в порядке, потом вытащил пачку "Прибоя"." Покурить, что ли, с тобой! Ты-то хотя не пользуешься этим, да все равно в компании веселее дымится.




Что-то он сегодня больно уж разговорчивый да добрый", - подумал Егор и даже прищурился с подозрением: не выпил ли старик?




Чего щуришься" - обиделся Тимофеич. - Лучше погляди: запрасочную машину уже приготовил.




Вижу.




Слушаться тебя начал. Только понапрасну. Кончили мы с тобой, Егорша, вместе сталь варить.




Ты что, уж не на пенсию ли собрался?




До пенсии мне более года тянуть. На пенсию я не собрался. Убирают меня с этой печи.




Как убирают? Куда? Почему" Что за оказия приключилась"" спрашивал Егор, не произнося ни слова. Глаза спрашивали.




Переводят. Ильюха Груздев на мое место заступает. Всей бригадой. Он, говорят, печь ведет горячо, вам, говорят, с Закиркой под стать. А я, значит, на вторую, на его место.




Кто это решил?




А кому надлежит, тот и решил. Начальство. Мне, конечно, что? Я и вторую печь :нгю. Я их все здесь в цехе знаю. Рабатывал на каждой. Не спутаюсь.




Ох, неправду говорил, храбрился Иван Тимофеевич Сидоров! Верно, что печи в цехе сн знал почти есс, верно, что на второй с СЕСе время работал. Только третий мартен покидать ему было жалко: приЕык к нему, лет восемь работал не отходя, да и сменщики подобрались славные. Беспокойные ребята, ничего не скажешь, зато старательные и бережливые, за печью ходят, словно за родной сестрой. А вторая... Заново к ней надо привыкать, ходить да обхажизать, все оборудование на ней смененное, люди па ней трудные. Абросимов вчера так и сказал: "Надеемся, Иван Тимофеевич, подтянешь ты второй мартен". Лести, значит, подпустил, задобрить хочет. Ну и то ладно, что хоть совсем




* не списал... А может, и впрямь от перестановки польза какая будет.




Иногда людей перемещать - что кипением сталь помешать. Егор - тот Груздева подтянет, ты, Тимофеич, порядочливости научишь кое-кого на второй печи. Может, и будет польза...




А сс мной и не посоветовались, - думал Егор." На, возьми Илью Груздева - и все... А почему это с тобой должны советоваться? Ты что, хозчйчик на мартене, твоя она печь".. Ну ладно, советоваться необязательно, вот будет ли толк" Может, и будет. Груздев - сталевар вовсе не плохой. Только неровно работает. И в теории слабоват, жмет без "хитрости", без вдумчивости. Дай ему сложную плавку: мастеру от печи отойти нельзя. И пье1 без зазрения совести. Тянуть надо парня, учить. Возни с ним будет куда больше, чем с Тимофеичем".




Егор и не заметил, что рассуждает все-таки как хозяин печи. Не хозяйчик - хозяин. За печь он в ответе. Что ж, и ответит и возни с Ильей не побоится.




А Тимофеича ему стало жалко. Хорохорится старик, а сам в душе переживает, мечется. Задубелое и красное, словно обваренное, лицо Сидорова выглядело дряблым и усталым. "Трудно человеку, - подумал Егор." А петушится: "Не спутаюсь!"




А чего пугаться" - бодренько сказал он." Конечно, жалко. Мы с тобой сработались. Ну да ведь не на Южный полюс отправляешься. Посоревнуемся... Посоревнуемся, Тимофеич, а?




Егор положил руку на его плечо, но Сидоров легонько отстранился, спустил слюну в окурок, бросил и притоптал его, натянул вачогу.




Ну-к, пойдем, - и двинулся к мартену. Помогая бригаде Тимофеича заправлять печь,




Егор смекал уже о другом: как получше взять в работу Илью Груздева. Надо дружно навалиться л на него и на его ребят, чтобы сразу поняли: это вам, братцы, не вторая печь, здесь порядки строгие. А с самим Ильей придется поговорить ему, Егору. И не откладывая. Разговор, наверное, будет неприятный. Может, Илья и вообще не захочет его?




Теперь Егору не терпелось встретиться с Ильей. Он еле дождался, когда тот появился в цехе, и, завидя его грузную фигуру еще издали, решительно направился навстречу.




Здорово, Илья!




Ну. Чего тебе?




Здорово, говорю.




Ну, здорово.




Занукал! - усмехнулся Егор. - Или очень уж обиделся?




Я тебе не мадам какая, обижаться.




А сам нос в сторону. Злишься?




На себя. Что сдачи не мог тебе сдать.




Ну, тогда правильно злишься. Что тебя переводят, знаешь?




А ты как думал?




Вместе ведь работать придется. Со злостью-то как?




А меня это устраивает. Как раз и докажу, чтоб гы не очень-то возносился. На одной-то печке видней будет.




Э, да ты, Илья, совсем сознательный стал!




Они вроде посмеивались, слегка подшпиливая друг Друга, и со стороны, пожалуй, бы не разглядеть, как они нервно напряжены и взвинчены. Егор, улыбаясь, настороженно щурился и чуть покусывал губы.




Илья все поправлял кепку. Волнуясь, он проглатывал окончания слов и гласные, будто захлебывался нми.




Ладно, хватит языки чесать, не бабы, - сказал Илья, - пошли.




Они было пошли, но Илья вдруг схватил Егора своей лапищей за локоть, жарко дохнул в ухо:




А Фроси ты не касайся. Слышишь? Кулаком не достану, так чем иным воспользуюсь. Понятно тебе?




Ох, и дурак ты, Илья Груздев! - сказал Егор." Ну, идем, идем...




Днем Леонид Черных затащил Егора в красный уголок, чтобы показать свою заметку в стенной газете "Укол".




Вдруг открылась дверь. Ворвалась и сразу сникла песенке.




На секунду задержавшись у порога, в комнату шагнула Зина. На лице ее вспыхнул и теперь медленно потухал румянец.




Здравствуйте, - негромко и сдавленно сказало она и подошла к какому-то прошлогоднему плакату. И стала его разглядывать. Очень внимательно. Так он ее заинтересовал? Или она боялась или не хотела взглянуть на Егора?




Я - к печи, - буркнул Егор и потопал к двери. Зина не оглянулась, сжавшейся спиной слушала




уходящие ша1 и. Большими печальными глазами Леонид посмотрел на Зину в упоо.




Ты почему же с ним не поговорила, не сказала ничего?




Зина не шелохнулась, только вымолвила с тихим вызовом:




А он?




Закисает ведь человек. Даже я вижу. Ему с тобой трудно начинать. Он вину чувствует. А виновс-тому начинать всегда трудно.




Зина бросила на Леонида быстрый взгляд. Делился, что ли, с ним Егор? Не похоже. На Егора не похоже. Значит, сам этот балагур догадывается обо всем? Выходит, чуткий. Заботится о Гоше... Она опять nocvoipena на сухопарую, нескладную фигуру Леонида.




Ну, идем.




На лестничке, ведущей в цех, они столкнулись с Фросей. Леонид исподтишка встревоженно глянул на Зину.




Здрасьте, мадам! - Он взял Фросю под руку." Отчего ж вы меня гулять не приглашаете? Ведь я же по вас вздыхаю больше паровоза. Хотите, сам приглашу? В ."етр.




Фрося взглянула на него почти презрительно, но попыталась поддержать шутейный тон:




С удовольствием, маэстро, - и не выдержала: - Только очень уж ты тощий. И в театры я не хожу. Мы больше в кино. - Обернулась на затылок спускавшейся с лестницы Зины. - С твоим бригадиром...




...Леонид давно и почти без всякой надежды любил Фросю.




Зина просматривала пробирки на свет. Ей нравилась игра цвета в растворах: нежно-лиловом - марганца, оранжевом - хрома, зеленом - никеля. "Фосфора много", - про себя отметила Зина, взглянув на ядовито-желтую пробирку, и потянулась к полочке с реактивами.




Она делала свое дело и, конечно, думала о нем, но из головы не выходил Егор. Это его сталь принесли ей на анализ. Пусть там улыбается со своего крана белозубая Фрося, пусть кричит и криком изойдет - пусть! А вот Зина сделает сейчас анализ и са-




в




ма отнесет Егору. Он посмотрит на нее, одним лишь глазом взглянет и сразу поймет, что вовсе не Фрося - какая там Фрося! - только она, его Зина, Зинка, Зинушка, любит его и нужна ему...




Прибежал подручный с первой печи, его погнали: нужный анализ еще не был готов.




Скоро лабораторию к динамикам в цехе подключат, - сказала Тамара, работавшая рядом с Зиной." Берта Самойловна подойдет к микрофону и - пожалуйте: с<Первая печь! Углерод - одна и три десятых процента, фосфор - ноль и..."




Не так! - перебила Лиза Кучкина и фыркнула, заранее смеясь придуманной шутке. - Совсем не так. К микрофону подходит наш Зинчик. - Зина насторожилась. - "Внимание! Третья печь, сталевар Шагалов! Передаю анализ. Углерода - ноль целых, любви - двести целых и три десятых поцелуя".




Девушки улыбались. А Зина злилась, краснела и молчала. Она понимала, что лучше всего ей было рассмеяться, отшутиться. Но ведь понимать мало Да и надо ли смеяться, это еще вопрос.




Очень даже глупо! - буркнула Зина, и Лиза уже не фыркнула, а расхохоталась.




Заело" - спросила она сквозь смех.




Это тебя заело, - вместо Зины ответила Берта Самойловна. - У тебя перспеьч"1вы куда более мрачные. Правильно я говорю, девочки"




Здесь все знали друг о друге всё и сразу поняли, на что намекает Берта. Лиза вздыхала по женатому технику из отдела главного механика, за что даже получила прозвище "бедной Лизы". Теперь насмешки вдруг посыпались в ее адрес, и Зина, успокоившись, даже пожалела подругу-задиру.




Но, видно, в этот день не суждено ей было отвлечься от дум о Егоре. Всё, как чазло, приводило к ним. Уже в конце работы, в минуту посвободнее, Зина, устроившись за столиком Берты Самойловны, вынула из своего портфельчика списки комсомольцев, посещавших кружки политического просвещения. Еще несколько Дней назад на заседании бюро ей поручили беседовать с членами организации, которые пропускали занятия. Жирные красные птички стояли против четырех фамилий. Почему-то последняя фамилия смутно насторожила ее.




Федорова Е.". Какая же это Федорова".. Так ведь это фамилия Фроси! Но почему "Е", когда Фрося? Зина быстро перелистнула список комсомольцев. Ну, конечно, так и есть: Федорова Ефросинья Петровна, крановщица.




Вот перед ней четыре фамилии. И среди них Федорова. Все очень просто. Нэ нет. Колдовские это значки - буквы! ф.е.д.о... Они ничего не значат сами по себе, кроме определенных звуков, но стоит им выстроиться в этот ряд: Федорова - и сами значки словно бы исчезают, а перед Зиной встает лицо Фроси, ее издевательская улыбка, четко выведенные брови вразлет над темными глубокими глазами.




Что же - отступить перед ней? Сдаться? Она верхом на тебя сядет. И на Егора... Опять Егор! При чем тут Егор? Она должна побеседовать с комсомолкой крановщицей Федоровой о посещении занятий политкружка, а сталевар Шагалов здесь ни при чем.




Фросю Зина нашла у ее крана. Сдав смену, Фрося весело переругивалась с подручным Галямова Пер-шиным, грозясь спустить ему на голову что-нибудь "потоннистей".




Здравствуй..." начала Зина и замешкалась. Как назвать: по фамилии, по имени" Губы сами выговорили фамилию.




А со мной, значит, и здороваться не хочешь! - пошутил Першин.




По тебе уже печь скучает, топай, - сказала




Фрося и повернулась к Зине. - Здравствуй. Чего тебе?




Ты почему занятия в кружке пропускаешь?




Фрося молчала, оглядывая Зину. На губах и в глз-зах ее подрагивала чуть приметная насмешечка. Не комсомолка смотрела на комсомолку - женщина разглядывала женщину. Соперницу. Под этим упорным, безжалостным взглядом Зина вдруг почувствовала себя девчонкой-недотепой, платье, показалось, встопорщилось мешком, сразу вспомнилось, что на левой ноге распустился сегодня чулок, и, поворачиваясь так, чтобы скрыть этот изъян, Зина со стыдом ощутила, что краснеет. Фрося по-прежнему молчала.




т




Ну, '-то ты смотришь" - тихо и хрипло спросила Зина." Я тебя спрашиваю: почему пропускаешь занятия?




Теперь Фрося усмехнулась уже откровенно и, не скрывая издевки, ответила:




Будто тебя кружок интересует!.. Кружок - дело добровольное: хочу - хожу...




Зина вспыхнула еще сильнее и выдавила:




Но ведь ты сама записалась.




Сама и ходить перестала. Некогда. Пока молодая, погулять хочу. - И прищурилась с вызовом, словно говоря: "Что, гулять запретишь? И с Егором - не запретишь".




Ты рассуждаешь совсем, как... совсем не по-комсомольски, - запинаясь, возразила Зина и еще острее почувствовала свою беспомощность." Кто записался, тот должен посещать.




Ну, ты и посещай. А я тем временем с твоим Гошей любовь крутить буду.




Не имеешь права... разлагать комсомольскую дисциплину!" почти закричала Зина. - Вот мы вызовем тебя на бюро и вкатим выговор. - И тут же подумала, почти рыдая: "Какая дура, какая я дура! Она же надо мной издевается, она как кошка с мышкой..."




Фрося раздраженно повела бровью.




Ого, как голосок подняла, когда зазнобу-то задели! Только я с криком разговаривать не люблю... Давай вызывай, вкатывай свой выговор. Пока!




И, еще раз смерив Зину взглядом, повернулась и пошла, легко и красиво неся свой стан: знала, что в спину ей смотрят.




...Глаза у Зины были покрасневшие и влажные, она их прятала, но так быстро схватила свой портфельчик и выскочила из лаборатории, что даже Лиза Кучкина не успела ничего сказать.




Выбежав из цеха, Зина глубоко и жадно вдохнула холодный воздух. Начиналась метель. Апрель уже шел к концу, но, видно, зима забыла что-то в этом городе - вернулась и вот начала торопливо рыскать по улицам, площадям, закоулкам, на ходу приплясывая и посвистывая. Редкие, нэ колкие снежинки били в лицо. Это было только приятно. Холода Зина и не ощутила.




Мать, открыв дверь, принялась ворчать:




Ведь говорила я тебе утром шарфик теплый надеть! Всю голову, поди, продуло. Вон как метет!.. Что-то рано ты сегодня. Не заболела?




Вечно тебе, мама, всякие болезни мерещатся. И ничуть я не рано - нормально.




Ну ладно, ладно! Спросить нельзя!.. Садись поешь




Не хочу, мама. Потом.




А еще говорит, не заболела! Может, чаю с малиновым вареньем дать?




Да нет же, мама, нет. Ничего не хочу. Евдокия Петровна искоса оглядела дочь, решая,




не стоит ли прикрикнуть на капризы своего чада, вздохнула протяжно, поджала губы и двинулась на кухню снимать с плить: обед.




Ярцевы жили в одной комнате. Отцу, железнодорожному машинисту, все сулили отдельную квартиру, да, видно, только сулили. Впрочем, Евдокия Петровна ничуть не винила в этом начальс- о, а добродушно кивала на мужа: "Лапоть, он любому сапогу дорогу уступит". Игнатий же Кузьмич на эти выпады супруги отвечал, что у него-де есть немало причин в решении квартирного вопроса стоять в сторонке. При этом он ссылался на то, что ему как депутату райсовета совестно хлопотать о новом жилище, когда другие, с большими семействами, живут не лучше, а порой и хуже. Кроме того, дома он из-за постоянных поездок бывал мало, и, значит, комнату занимали не три человека, а два с половиной. И, наконец, Игнатий Кузьмич полагал, что не за горами время, когда дочь выйдет замуж, а так как мужу в их комнате место выкроить трудно, то придется молодоженам селиться где-то отдельно; значит, останется в комнате полтора человека, а для полутора людей двадцати квадратных метров вполне достаточно.




Правда, прошлым летом, когда Зина после десятилетки держала экзамен в институт, Игнатий Кузьмич всерьез чесал свой седеющий затылок, размышляя о том, что придется, наверное, все же просить о дополнительной комнатенке: начнет девица по ночам штурмовать твердыни науки, появятся всякие там чертежные доски, рулоны проектов плюс горластые друзья-студенты. Но Зина выручила отца, не набрав по конкурсу нужного балла.




Проболтавшись остаток лета без дела, она пошла на металлургический завод. Пойти именно туда ее убедила старая приятельница матери Домна Илларионовна Поликанова. Собственно, и не убеждала - просто посоветовала:




Давай-ка, девка, к нам в цех. Лаборантки нужны. Подучишься - дело пойдет.




Отец было насторожился.




Уж не под свое ли крылышко ее взять хочешь?




Домна огрызнулась:




Будто без моего крылышка не проживет? Не о ней пекусь - о цехе.




Крылышко? Домны Илларионовны сказалось лишь в том, что она посоветовала избрать Ярцеву в комсомольское бюро. Общественной работы Зина не боялась: она была членом школьного комитета еще в девятом классе. Но тут все оказалось иным, куда более сложным и трудным. Поначалу Зина немало путала и порой попадала в нелепое положение.




Однажды, собирая комсомольцев на субботник в ши (тарник, она попыталась убедить одного из канавных:




Знаешь, как полезен физический труд на чистом воздухе!




Ладно, что парень попался спокойный. Он только повертел перед носом Зины свои огромные ладони, буркнул: "Бабушке твоей полезен" - и ушел. Зина потом долго стыдилась с ним разговаривать, хотя ей очень хотелось обругс ь парня за то, что от субботника он все-таки увильнул.




В другой раз, толкуя с Колей Першиным о работе на агитпункте и слушая его отгОЕОрки, она возмутилась:




Подумаешь, нашелся занятый! Словно у тебя дома дети плачут. - И фыркнула: - Отец семейства!




А оказалось, что у Коли и верно двое детей.




Здесь каждую минуту нужно было все оценивать заново, ко всему присматриваться, все продумывать. За спиной не было ни классного руководителя, ни завуча, ни директора, которые - к этому Зина привыкла в школе - не только советовали на каждом шагу, но очень часто принимали решения за комсомольцев, а порой и дело за них делали. На первых порах Зина по каждому пустяку бегала к Орляшкину и к Домне Илларионовне, но та ее отчитала и пристыдила.




С самого начала работы Зина пообещала себе, что не забросит учение, будет готовиться в институт. Дома в "боевой готовности" лежали все необходимые учебники, но приняться за них времени никак не выбиралось. Уже пошел новый год, накатилась уже весна, с замиранием души и тоскливым предчувствием недоброго думала иногда Зина о предстоящих экзаменах и снова клялась себе, что вот сегодня же, нет, завтра... вернее, с понедельника обязательно возьмется за повторение школьного материала. Но дни шли - учебники лежали нетронутыми.




Сегодня цех, работа так опостылели, что будь на то воля только Зины - ни за что бы больше не псшла на завод. Немил стал и дом. И идти никуда не хотелось. В раздумье Зина взяла учебник тригонометрии. Полистала. Все казалосо знакомым, и это обрадовало: выходит, еще не забыла. Ну-ка, а алгебра".. Как будто помнится и она. Надо проверить себя, порешать примеры. Зина вырвала из тетради лист, взяла задачник и, скинув туфли, забралась с ногами на диван. Немедленно тут же устроился и кот, прижался к ногам теплым пуховым комком, замурлыкал.




Пример с делением многочлена на многочлен не решался. И пример-то пустяковый, чуть ли не для седьмого класса, а не получается. Какая-то ерунда сыходит, путаются знаки.




Вошла мать, покосилась на дочь.




Никак за ум взялась" Что с девкой делается".. Сяду-ка и я за доброе дело. Давно картину кончить собираюсь.




Картинами она называла свои вышивки, и, пожалуй, не без оснований. Взглянув на них, люди обычно многозначительно хмыкали и, покачивая головами, говорили: "Художница!" Евдокия Петровна в этих случаях млела от смущения и удовольствия и, сложно руки на животе, повторяла только: "Да ну уж... Что уж там... Так ведь..." вышивками была заполнена вся комната. Когда Зина училась в девятом классе, подруги ее однажды завели спор о том, мещанство это или нет: украшать жилье всякими тряпицами, пусть даже и великолепно вышитыми. Зина тогда обиделась и даже плакала, потом потребовала от матери убрать "все эти тряпки", а позднее, маленько повзрослев душой, поняла, на какую радость матери занесла руку, и сама вынула из ящика комода, и развесила, и разложила по комнате все рукодельные картины-вышивки. Они и сейчас пестрели всюду - на диване, столе, комоде, телевизоре, кроватях. Большинство из них изображало цветы, самые разные, а некоторые делались по репродукциям с картин и как картины висели на стенах.




Вышивая, мать обычно тихонько напевала что-нибудь неожиданно нежным тонким голоском, и от ее фигуры, склонившейся над ниточным разноцветьем, веяло тихим покоем и душевным довольством.




Вот и сейчас, плетя узор, она тихонько напевала.




Перестань, мама, видишь, алгеброй занимаюсь.




Ну-ну. уж и помешала...




Мешала мать вовсе не алгебре. Зина думала не о ней. Все не выходила из головы Фрося, нагловата): ее усмешка, взлет бровей. И Егор не выходил из памяти. Стояли они в Зининых глазах вместе, и сердцу хотелось кричать, и Зина не знала, что делать. Она пыталась рассуждать. Любит он ее, Зину? Похоже, любит. Но почему же не порвет он с той? Та не пускает, держит крепко. Чем держит? Значат, хороша" Может, мила Егору? А я? Он же мой, он мне нужный, без него не жизнь. Неужели он не видит, не понимает" Может, спросить у него" Может, ему трудно сказать Фросе резкое слово, так помочь надо? Видно, надо. Надо, надо!.. А если и не нужна я вовсе? Если не Фросю, а меня он жалеет, боигся оттолкнуть".. Вон как! Ну что ж, пусть милуются, гордости у меня хватит. Язык откушу, а слова но вымолвлю, в лицо рассмеюсь... Не рассмеешься, Зинка, заплачешь... А если я напрасно мучаю себя? Фрося, она бесстыдная, липнет к нему, мы поссорились, она и пользуется. А ей назло - помириться и ходить всюду вместе, и радоваться, и целоваться. Вот пойти сейчас к Гоше... Стоп. Как это Фрося сказала? "С твоим Гошей любовь крутить буду". Не "с моим" сказала, а "с твоим". С моим, значит, не ее! Чувствует эго, понимает...




Ох ты, ка><ая умница - с учебниками"




Зина и не заметила, как выходила мать на звонок, как в комнату вошла Домна Илларионовна.




Ну, где Птровна запропастилась? Дуня! - Мать отозвалась из кухни." Не томи ты меня, давай грибков." Домна уселась за стог." Так захотелось груздей ваших соленых - спасенья нет. Специально прибежала... Ну, что молчишь?




А я вас слушаю.




Что тут слушать-то? Бормотание. Видно, скоро в старухи запишусь." Усмехнулась." Займусь вот тоже вышиванием.




Замуж выйдешь, - подсказала Евдокия Петровна, накрывая на стол.




Вот-вот. Молодого возьму, воспитывать стану.




А что думаешь, - подхватила Евдокия Петровна, - и воспитывать станешь. Все от возраста зависит. Раньше, думаешь, почему женщина в рабском положении была? Девчонкой выдадут замуж, - вон моя мать семнадцати лет меня родила, - так муж с первых дней владыкой и покажется. А мы вот с Игнашей ровни, так не очень-то он мной командовал.




Ах, хороши грибки у тебя... Тобой покомандуешь, как же! Подложи-ка еще.




Ешь на здоровье, еще бочоночек остался... Я вот и о Зине думаю: помоложе ей парня выбрать надо.




Да ты, мама, что" - Зина отбросила книгу и встала с дивана." Постыдилась бы говорить об этом... Я ухожу...




Куда?




Надо мне.




Заниматься я тебе помешала" - тяжело повернулась на стуле Поликанова." Так я скоро уйду. Отведу душу груздями - и уйду.




Нет, мне надо... в клуб. Кружок у нас.




Какой же сегодня кружок? Не черед. Свободный сегодня день.




А у нас внеочередной,




Мелешь что-то. Сегодня весь клуб политехникам отдали, вечер проведят... Ну ладно, ладно, иди.




Шарфик-то!.. - вдогонку крикнула мать.




На улице было пустынно. Холодный ветер рывками нес редкий снежок, и на мостовой, как на паркете, вырисовывалась четкая сетка четырехугольных по форме камней. Зина повернулась к ветру спиной. Она и сама не знала, зачем выскочила из дома. Просто не могла усидеть. Сговорились, что ли, - все о женихах да о замужестве. И так тошно.




Стоять было холодно, и Зина пошла. А лучше бы ей стоять. Тогда бы все, наверное, получилось по-другому. Но она пошла. Просто так, еще, пожалуй, и не думая, что ноги несут ее в сторону общежития...




Егора она увидела издали. Подавшись всем телом навстречу метельному ветру, он шел решительно и быстро, упрямо наклоняя голову, чтобы полями шляпы чуть-чуть прикрыться от колкого снега.




В Зине что-то разом вспыхнуло, стало жарко. Руки почему-то сами потянулись к груди. Зина задержала шаг, еще раз посмотрела вперед, на стремительно идущего ей навстречу Егора, и вдруг сердце кольнула смутная обида: вспомнилась недавняя боль ревности. Но ведь Егор шел к ней. Она поняла это сразу. И все же решила загадать: если пройдет мимо, не заметит - она его не окликнет. Легким крупным шагом Егор прошел мимо, не заметил.




в




Он торопился к ней.




Но что-то заставило Егора на ходу оглянуться, он замер.




Зина!




Вся сжавшись, она пошла быстрее.




Зина!!




Он догонял ее бегом.




Зина, я к тебе... Подожди!




Мне некогда, спешу.




Ну, подожди. Надо поговорить. Давай я провожу тебя.




Нет, я одна...




Он остановился. Уже неуверенно окликнул еще раз.




Она шла и всем телом, каждым волоконцем мышц ждала: может быть, позовет еще? Она очень этого хотела и в то же время уже знала: больше не окликнет и останется там, в метели, потерянный и обиженный. Ей бы только остановиться на секунду, призадержаться на миг?он кинулся бы к ней. И ноги наливались сладкой дрожащей тяжестью, прирастали к стынущему асфальту, но какая-то дикая, глупая сила несла ее вперед, все дальше от обиженного счастья...




Продрогшая, скорченная вошла Зина в комнату.




Ну, не состоялось" - беззаботно осведомилась Домна.




Не состоялось.




А я что говорила?




Зина взглянула на окно. В синеющее стекло беспорядочно бились тоскливые, бездомные снежинки.




Ничего вы не говорили! - ьыкрикнула Зина и выбежала на кухню, плакать.




Егор долго стоял, смотря вслед Зине. Потом пошел. Сначала он шел быстро и, со стороны бы показалось, деловито, как-то не по-вечернему, а затем и сам не приметил, как замедлил шаги и уже ничем не отличался от беззаботной публики, прогуливавшейся по затихающим улицам.




Снежить перестало. Светло и мирно горели фонари и витрины. От разноцветных зашторенных окон веяло спокойным, уютным теплом. Вот сесть бы так, под домашним абажуром, рядом с Зиной и... молчать...




Окна гипнотизировали его, притягивали к себе.




Павел Черноскутов! Вот куда он пойдет. Придет, сядет на диван, подоткнув под бок ласковую подушку, и будет молчать, а Павел, может быть, догадается и закрутит какие-нибудь грустные пластинки и тоже будет молчать, посапывая трубкой у окна.




Павел Черноскутов работал у них в цехе начальником смены. Инженер. Но какой-то очень уж "свой" инженер. "Свой" не оттого, что молод, одногодок Егора, в цех пришел в прошлом году. Не оттого, что проходил стажировку в Егоровой бригаде, потом был мастером в их же смене. А просто было у него такое нутро, рабочее, как говорили в цехе. И опять-таки "рабочее" не оттого, что он подлаживался под язык и манеры рабочих, под их интересы. Язык и манеры у него были очень интеллигентные, интересы" свои: он мечтал о научной работе и исподволь уже готовил диссертацию. И все же он был "своим".




Всякий инженер по 31 ниям выше рабочего. Это Павел умел показать где надо, ничуть не стесняясь. Но нередко практические навыки рабочего намного богаче, чем у инженера, и своей неумелости в чем-то Павел тоже не стеснялся. Иметь с ним дело было как-то очень просто.




Разница в положении и в знаниях не исчезала, но в то же время, ничем не подчеркиваемая, почти не чувствовалась. Наверное, еще в детстве Павла научили большой уважительности к людям труда и к труду - и чужому и своему.




Оттого он был честен и ясен, справедлив к себе и людям. С ним было легко.




Егор уже бывал у Павла раза два по делу, и теперь легко нашел нужный подъезд в большом многокорпусном доме. Из подъезда выпорхнула какая-то женщина и на ходу поздоровалась с Егором. Он не успел заметить, знаком ли с ней, но поспешно ответил на приветствие и даже приложил руку н шляпе. От этого еще непривычного жеста ему сделалось чуть неловко, но в то же время и приятно: и мы не лыком шиты, знаем, как с вами обращаться. Вообще шляпа и новое габардиновое пальто еще не совсем "припаялись" к своему хозяину, хотя уже доставили ему немало и горестных и приятных минут.




Месяца полтора назад, на весну глядя, Егор зашел в магазин купить кепку. Продавщица раскинула перед ним несколько образцов на выбор и, наблюдая, как он примеряет их, сказала:




Они хорошие, очень ноская шерсть, только я бы на вашем месте их не покупала. Я бы на вашем месте шляпу купила. Вот, например, эту. Примерьте-ка... Да что вы боитесь? Примерьте.




Он неумело напялил мягкую велюровую шляпу густого синего цвета и глуповато ухмыльнулся своему изображению в зеркале. Продавщица поправила шляпу, склонила свою головку.




Вот так. Очень хорошо! В шляпе вы, как Джек Лондон. Правда.




Пробормотав что-то несуразное, Егор отошел, так ничего и не купив. Но, отойдя от прилавка, из магазина он не ушел и бродил по отделам, нет-нет да и возвращаясь к шляпному и посматривая туда из-за колонны. Хотя до этого он никогда особенно не следил за своей одеждой, у него хватило сообразительности понять, что эта нарядная шляпа и его хотя и добротное, но грубоватое суконное пальто явно несовместимы.




Надо было решить: или пальто и кепка, или шляпа и новое пальто. Но одна шляпа - это еще туда-сюда, шляпы у них в цехе носят многие, а вот если еще соответствующее пальто к шляпе - это всем бросится в глаза.




Мучительные раздумья коь-в^лись приобретением шляпы и габардинового пальто. К удовольствию Егора, факт этот еще раз подтвердил, что очень часто над мелочами мы думаем гораздо больше, чем надо: ни цех, ни общежитие его приобретению особенно не удивились. Правда, Семен Уваров первый день хихикал, а Илья Груздев почти презрительно осведомился: с<Коммунистический фасон" правда, знакомые девчата шушукались за спиной, но все это прошло очень быстро. А Леонид сказал: с<Порядок" - и в следующую получку купил то же самое. И Зине этот костюм Егора понравился, хотя она и не сказала об этом, просто он это видел, и сам он теперь, шагая рядом с ней, уже не стеснялся, как прежде, ее яркого, модного пальто.




Все еще не погасив смущения после встречи с неузнанной женщиной, Егор остановился возле двери Черноскутовых. Удобно ли" Люди отдыхают, и очень-то им нужен какой-то посторонний парень. А впрочем... Чтобы не поддаваться сомнениям, он решительно позвонил.




Открыла Вера, жена Павла, полненькая быстроглазая брюнетка, задира и "весельчачка", как ее прозвал муж. У Черноскутовых были гости, но не "настоящие", а "телевизорные" - зашли посмотреть передачу. Из полутемной комнаты в коридор-прихожую сразу же вышел Павел




Вот хорошо! А то я тут один среди юбок оказался. Фильм будешь смотреть? Нет? Вот хорошо! Только куда мы с тобой? Тут они, а там потомство спит. На кухню - не возражаешь?




Говорил Павел быстро, "пулеметил", но не суетился и не жестикулировал. Худенький, с тонкими и острыми чертами лица, он держался солидно, этим, видимо, пытаясь скрасить детскость и фигуры, и лица, и смешного поминутно рассыпающегося каштанового чуба. В зубах его торчала трубка, и от этого Павел шепелявил.




Они прошли на кухню, маленькую и чистую, и Егор, еще не зная, как объяснить свой визит, ощутил накатывающееся спокойствие и некую умиротворенность.




Вера поставила им вазочку вишневого варенья и ушла. Павел заваривал чай.




Егор устроился на стуле поудобнее; он понял, что в этом доме вовсе никак не надо объяснять причину своего появления. Зашел - и только, и сиди и, если хочешь, пей чай или рассказывай что-нибудь, или молчи.




Вдруг, хотя он и не собирался об этом говорить, сказал:




С Зиной поссорились, никак не помиримся. Муть в душе.




Павел посмотрел на Егора, соображая что-то, потом подошел к буфету, достал стаканы.




Тебе какого, крепкого?




Все равно.




Крепкий лучше." И налил густой, темно-янтарной заварки. Присел напротив." Рассказывай.




А что рассказывать! Так, мелочи какие-то несуразные. Они, правда, мелочами кажутся, если со .стороны глянуть. А доберись до селезенки - муха в




слона вырастает.




Но все же: серьезное что-нибудь?




Как сказать" Можно сказать, на идейной основе.




Ух ты! Кто же из вас оппортунистом оказался' Егор нахмурился.




Ты не скалься. Все из-за этого началось - из-за звания. Из-за того, что отказался.




Павел внимательно всмотрелся в него.




По-моему, ты и сам до сих пор сомневаешься в своей правоте.




Да нет. Прав я. Но только.. Понимаешь, раньше это было проще. Вот возьми стахановское движение. Даешь скоростные плавки - все, ты уже стахановец. Рекорд поставил - стахановец. Остальное - наплевать!




Ну уж и наплевать... Это ты упрощаешь. Дело, по-моему, в том, что раньше просто примеров выдающейся производительности труда было меньше. А сейчас они стали массовыми. И все же высокая производительность остается в соревновании главным. А как иначе! И ты, например, в своих обязательствах первыми пунктами что записал? Съемы стали довести до одиннадцати тонн. Так? Топлива сэкономить столько-то, материалов - столько-то. Естественно!




Нет, ты подожди." Егор отодвинул стакан. Даже Зина забылась." Я, еще когда мы брали обязательства, думал над этим: что же тут нового в этом соревновании и что главное? Раньше можно было жать на одну производительность. Рекорды ставить. И это было нужно. Пример другим - всем польза! И сейчас производительность труда для нас. конечно, главное. Но только подход к ней другой. Изнутри, что ли, подход. Вот человек... ну, сознательный, с коммунистическими взглядами - потому и высокой производительности добивается. Основа у него во всем коммунистическая, понимаешь? Нутро!




А что ж, по-твоему, - усмехнулся Павел, - стахановские рекорды от несознательности ставили"




Такого я не говорю. Тоже от сознательности. А как же! Но только рекорды, только в труде. А мы сейчас шире должны брать и глубже - во всем!




Ну и что же?




А то, что мерка другая. Раньше передовиков по бухгалтерской ведомости можно было определить: заработал много - перевыполнение, передовик. А сейчас? Вот в прошлом месяце Илья Груздев две двести в карман положил. Передовик? А у Тимки Карпова дом сгорел, все до нитки в дым ушло; ребята собирали - Илья десятку положил. А на пропой - хоть тысячу! Передовик?




Это все понятно." Павел встал, чтобы еще зава-




а




рить чаю." Непонятно только, куда ты от звания уклоняешься?




Все туда же. К мерке. Какую мерку к званию приложить? Если старую, мы звание вполне заслужили. А если новую... Какая она, новая?




А вот какая?




А вот сам не знаю.




Что ж ты тогда в пузырь лезешь? Сам не знаешь и людям не доверяешь.




Может, я не прав. Разубедить меня надо. А пока считаю: не та мерка! Ты пойми, я не выставляюсь, не изображаю из себя чего-нибудь. Просто сердце так говорит. Я вот еще в ремесленном учился, передала мне мама отцовские письма с фронта на хранение." Павел взглянул на Егора: Шагалов смотрел куда-то за стену, желваки на скулах закаменели." В последнем, перед самой смертью писанном, такие слова..." И он прочел наизусть, как стихи: - "В худое верить не хочется, а если доведется за родимую землю пасть, накажи уж без меня Егорке жить и трудиться честно, по-рабочему и советскому, коммунизм строить..." - Егор помолчал, будто перечитывал те кровные строчки, медленно повернулся к Павлу." Он у меня с двадцать восьмого года в партии был... Завет... А сколько их в войну было! И таких, как мы, парней. Они ж ради чего головы положили".. Это тоже в мерку включить надо!




В прихожей послышались приглушенный говор и смех. Вера крикнула оттуда:




Мужчины, гранд-салон освободился! Можете занимать мягкие места.




Павел низко склонился над столом, потом вскинул голову.




Да!.. Ты прав, Егор! Мерка должна быть очень строгая.




И новая! Новая, Павел Дмитрич. Посмотри на наши щиты по соревнованию. Цифры и цифры. Без них, конечно, не обойтись, но их мало. А что еще надо, не знаю.




Рентген Души надо, - улыбнулся Павел." И рентгеновские снимки каждого - на общее собрание.




Вот изобрети такой.




Изобретен. Называется: общественность. Только некоторые индивидуумы, - Павел насмешливо покосился на Егора, - этому рентгену не доверяют.




Ты не подначивай. У меня где-то там, - Егор ткнул в свою широкую грудь, - копошится нехороший червячок: вроде обидел кого. Знаешь, как в детстве бывало... Будто мать приготовила на обед твою любимую еду, а ты отказался. Неладно. А что тут сделаешь?




Дело, пожалуй, ье в этом. Это, так сказать, твое личное ощущение. А ты бери шире." Павел оживленно жестикулировал." Вот идет соревнование. Все к чему-то стремятся. И кто-то ведь должен стать примером, образцом, эталоном, если хочешь. Чтобы можно было сказать: вот, равняйтесь на него.




Опять-таки какой эталон, какая мерка, - возразил Егор." Вот Солодовников - бригадир коммунистической бригады. Работает хорошо - хвала ему. Спиртного в рот не берет, не скандалит - спасибо. Ну, а креме этого, что в нем коммунистического" Что дом себе с ванной построил" Что на машину копит? Он ведь и рационализацией занимается только ради премий!




Это Солодовников, согласен, - кивнул Павел." А ты? А твоя бригада?




Ну и мы..." Егор неожиданно улыбнулся чему-то." Сегодня Сашич выдал формулировку. Дело, говорит, не в звении, а в соревновании. Как тебе нравится?




Одно другому не мешает... И когда-то вы при мете звание? Ведь будет такое?




Егор посмотрел на Павла тяжело и прямо.




Будет. Так: соберемся всей бригадой, будед смотреть друг на Друга и думать, достойны мы та кого или нет. Если решим, достойны, тогда...




Чудик ты, товарищ Егор Емельянович! Ты себ и профорг, и комсорг, и Дирекция, и общее собра ние.




Точно. А как же?




Чаю еще налить?




Нет. И так в голове тяжело сделалось.




С непривычки. После густого чая еще спать н< будешь.




Это хорошо. Заниматься надо. И думать... Уже укладываясь спать, Павел обратился к жене




Вер, тебе не приходило в голову организован у себя в заводоуправлении бригаду коммунистиче ского труда?




Соревноваться, кто больше входящих-исходя щих подошьет?




Наоборот... Старые у тебя мерки. Ты подумай.. Она так и не поняла, о какой мерке и почему заговорил муж, а спросить было лень: засыпала.

www.инфо.сайт

Яндекс.Метрика